Но и в кухне Люся не делала ничего особенного, только тыкалась во все углы, что-то вымеряла, а услышав шаги Рыжика, поспешно вернулась в комнату.

Рыжик явился, запыхавшись. Он поставил на стол затейливую коробку шоколадного набора «Ассорти», виновато промолвив:

— «Черного буйвола» нет, но это тоже вкусно.

И принялся разливать кофе в две чашки, составлявшие предмет его особой гордости, потому что Рыжику их дала с собой мама, жившая в маленьком городке на берегу большой реки Двины. Чашки были старинные, фарфоровые, в нежных полевых цветах. Заворачивая их в посудные полотенца, мама сказала: «Из этих чашек пили бабушка с дедушкой, потом мы с отцом. Надеюсь, что они послужат тебе и твоей будущей жене».

Рыжик очень любил бабку с дедом, не говоря уже об отце с матерью, которые, по его мнению, были самыми честными и хорошими людьми на свете. Он всегда держал эти чашки отдельно в посудном шкафчике, а сегодня вдруг почему-то вынул.

— Мейсен? — спросила Люся, разглядывая хрупкую чашечку.

— Кузнецов, — ответил Рыжик.

Люся опять сморщила носик:

— Все-таки мейсенский фарфор лучше кузнецовского, вы не находите?

— Возможно, — согласился Рыжик, которому совсем не хотелось с ней спорить. Он шутливо приподнял свою чашку и сказал: — За хорошие встречи.

— За фрустрацию, — задумчиво ответила Люся. — Фрустрация конвертирует индивидуальность…

— Все-таки удивительно, — вздохнул Рыжик, — что при желании можно сделать из великого и могучего русского языка…

— Вы какой-то несовременный, но это приятно. Садитесь сюда, — сказала Люся, указывая место рядом с собою на тахте.

— Щен, — странным голосом произнес Рыжик, — ты бы пошел погулять. Там внизу ждет Опрос. Отнеси ему колбаски и сам поешь.

Он сгреб с тарелки колбасу, завернул ее в бумажную салфетку, перевязал веревочкой, но Щен только плотнее вжался в угол и зарычал.

— Прискорбно, — сказала Люся. — Впрочем, когда индивидуум снимает фрустрацию конформистскими методами, то может создаться фрустрация высокого порядка, то есть приспособленчество. Уверяю вас, вы ведете себя по отношению к псу совершенно оппортунистически…

Щен рычал не переставая. Тогда Рыжик покраснел и закричал:

— Раз ты такой скверный, я тебя проучу!

Он наклонился было к Щену, но тот так яростно оскалил маленькие острые зубы, что рука Рыжика застыла на полдороге.

Неизвестно, чем бы все это кончилось, если бы в прихожей вдруг не раздался звонок. Рыжик открыл дверь и удивленно отступил, увидев Лиду.

— Здравствуйте, — растерянно сказал он, от всей души желая, чтобы у Люси хватило такта прикрыть дверь в комнату.

Раздался радостный лай Щена, который вылетел в прихожую и заплясал вокруг Лиды, всем своим видом выражая восторг и преданность. Но Лида уже увидела накрытый стол, девушку в броской желтой блузке, и лицо ее померкло.

— Игорь Николаевич, — произнесла она, стараясь говорить весело, — я ведь на минутку. Вижу, в сквере ни вас, ни Щена, вот и подумала — может, захворали?…

— Нет, мы здоровы, — ответил Рыжик таким ненатурально бодрым голосом, что ему самому стало тошно. — Совершенно здоровы, правда, Щен? — повторил он, спиной чувствуя ироническую Люсину улыбку и невольно отмечая про себя, какая нежная и строгая Лида в своем сером костюме.

— Так я пойду, — сказала Лида, упорно не замечая Люсю. — Извините за беспокойство, Игорь Николаевич. Счастливо оставаться.

Впоследствии, вспоминая эту сцену, Рыжик не в силах был объяснить, как он мог говорить и действовать подобным образом. Он понимал, что Лида ждет от него совсем немногого — теплого взгляда или хорошего слова, но в голове у него шумело, а язык будто отсох.

— До свиданья, — с трудом выговорил он. — Заходите, когда сможете.

Лида быстро взглянула на него, погладила Щена и, отвернувшись, побежала вниз по лестнице. Щен с лаем устремился за ней.

— «Ромашки спрятались, поникли лютики», — сказала Люся, появляясь на пороге. — Однако вы, оказывается, опасный мужчина… — И, взглянув на хмурое лицо Рыжика, добавила: — Индивид с центростремительными ориентациями не способен к селективной перцепции…

— Мы будем или не будем ужинать? — сухо спросил Рыжик и направился в комнату, забыв даже закрыть входную дверь на защелку.

А Щен в это время сидел у подъезда и внимательно слушал Лиду.

— Щен, — говорила она дрожащим голосом, — я тебя очень прошу, не бросай ты его! Он же чисто дите неразумное, его кто хочешь обведет вокруг пальца…

Щен был свято убежден, что Рыжик — самый умный и сильный человек на свете. И все-таки он понял, что хотела сказать Лида, а поняв, коротко взлаял. Лида снова взяла его на руки, и Щен почувствовал, что на нос ему вдруг закапал теплый дождичек. Ему ужасно хотелось утешить Лиду, но он не знал, как это сделать, и только лизал ей лицо и руки. Лида в последний раз прижала Щена к себе, вынула из сумки голубую мисочку с большим куском жареной печенки, поставила перед ним и пошла не оглядываясь. Щен был так расстроен ее уходом, что совсем забыл про печенку, и очнулся, только увидев перед собой Опроса, Дэзика и Биндюжника.