Преподаватели ходили с хитрыми лицами, как коты, заранее знающие расписание доставки свежей селёдки, но пока делающие вид, что и для них самих всё это сюрприз. У некоторых в глазах читалось откровенное злорадство: «Вот сейчас вы узнаете, сколько на самом деле стоили ваши прогулки в „У доктора“ и попытки списать на задней парте». Другие, наоборот, выглядели печальными людьми, которым приходится расставаться с любимыми подопытными кроликами.

Курсанты хмурились, шуршали конспектами, изводили бумагу и нервы, и только Ардор демонстрировал спокойствие.

А чего волноваться? От того, что вы три ночи подряд будете смотреть в учебник по тактике, буквы не превратятся в добрых духов, которые ночью от вашего имени напишут идеальный билет. От нервов точность стрельбы не улучшится, а взрывотехнику в голове переписать можно только через боль, и то не всегда свою.

Поэтому ходил спокойным, словно гранитный валун, которому объявили, что сейчас будет экзамен по аэродинамике. В лучшем случае валун вежливо попытается понять, что от него хотят. В худшем - останется валуном, но зато без иллюзий.

Он честно продолжал бегать, стрелять, подтягиваться и есть всё, что давали в столовой, не меняя режима. Спасал не столько собственные нервы, сколько чужие. Сокурсников он успокаивал, как мог:

— Хватит смотреть на учебник, как на похоронное извещение. Он тебя тоже боится, просто не признаётся.

— Если совсем страшно — пойдём на полосу, пробежимся. Никогда ещё никого не расстреляли за то, что он умеет быстро бегать.

— Самое плохое, что может случиться на экзамене, — ты обосрался. Но это уже происходило несколько раз в полку у совершенно других людей, и мир не рухнул.

Жаркое весеннее солнце растопило весь снег, на короткое время превратив полигон в одно сплошное болото. Точнее, в набор болот разной степени враждебности. В одних можно было утонуть совершенно буквально, в других - только по колено в глине и по шею в матюках. Инструкторы смотрели на эту картину с лёгкой ностальгией: «Вот бы сейчас сюда пару курсантов-первогодков… но нельзя, жалко боеприпасы».

Но сухие ветра суховея отработали своё честно. Через две недели чёрная жижа ушла в землю, трещины поползли по грунту, и полигон снова стал пригоден для того, чтобы по нему бегали, стреляли и падали уже по учебному расписанию, а не по законам всемирного тяготения.

Как раз к середине второго месяца лета — суховея, когда намечались экзамены.

Даже культовые походы «к Доктору» прекратились сами собой. Не потому что все внезапно повзрослели и полюбили здоровый образ жизни, а потому что даже самые оптимистичные идиоты признали: если ты явишься на экзамен, пахнущий перегаром, как деревенская винокурня, и с глазами, как две мишени после пристрелки, тебя завалят как наркоторговца на границе, не глядя. Причём некоторые преподаватели могут это сделать почти с искренней скорбью в голосе, но без дрожи в руках и сомнений. Поэтому в свободное время все сидели по комнатам самоподготовки или по съёмным квартирам и зубрили конспекты.

Комнаты напоминали муравейники, где кто-то уже тащит в норку последние крошки знаний, кто-то в истерике сгрызает край стола, а кто-то, наоборот, пытается застолбить себе место возле розетки и окна, как наиболее стратегические точки. Воздух был густ от слов «рассеянный строй», «огневой налёт», «пехотное отделение в обороне» и простого, честного: «я это никогда не запомню».

По инициативе Ардора, курсанты, преуспевающие в учёбе, консультировали своих товарищей, помогая разобраться в теме. Не из чистого альтруизма, разумеется, а из адекватно понятого инстинкта самосохранения: чем меньше рядом идиотов, тем меньше шанс, что на войне один из них застрянет в дверях перед тобой.

— Ты понял, как считается эффективный радиус поражения? — спрашивал один.

— Понял, — честно отвечал другой. — Всё, что шевелится в этом круге — трупы. Всё, что не попадает в круг — возможно мертвецы, но как карта ляжет и лучше ещё раз жахнуть.

Преподаватели эту систему негласно поощряли. Некоторые даже читали дополнительно «пробные экзамены». Выглядело это как обычный экзамен, только без формальных последствий. Формальных - потому что неформально последствия были. Если кто-то третий раз подряд на пробном умудрялся назвать «самым важным качеством офицера» «хорошее чувство юмора», его начинали учить отдельно, с использованием специальных стимулирующих средств.

С некоторых пор в столовой кормили вполне прилично. Случай с начальником столовой, который по приказу полковника лично съел образцовую порцию, а затем демонстративно пытался добежать до туалета быстрее смертельной дозы собственной кухни, стал легендой училища. С тех пор ни один повар не рисковал экономить на мясе больше, чем ему позволяла контрразведка и начальница училища временами снимавшая пробу лично.

Еду, конечно, никто не сравнивал с ресторанами Улангара, но по меркам армейского питание вышло на новый, пугающе приличный уровень, справедливо названный курсантами «зачётным хрючевом» хотя с нового года многие курсанты повадились ужинать в городе, уходя сразу после лекций. Не из-за недоверия к столовой, а из-за необходимости напомнить себе, что мир за воротами училища ещё существует. Там были нормальные стулья, не привинченные к полу, официантки, не называющие тебя «курсант» с выражением «опять эти гады пришли», и блюда, названия которых не начинались со слов «комплексный рацион №…».