— На островах гостям не отказывают, потому что они очень редки. Дурная примета.

Петли скрипнули. Простая мебель, пустые крюки для оружия на стене. На полке — глиняная кружка с выщербленным краем. Нойс мазнул по ней взглядом — на мгновение его лицо стало чужим — потом отвернулся и распахнул ставни.

Расселились быстро. Григор — у входа с Мораном. Раннер — с Никой во второй комнате, Шовчик у двери. Лана — у окна с мечом на коленях. Барут ушёл обратно на рынок, бормоча что-то про вивернскую чешую и торговые маршруты.

Стая заняла двор.

Афина растянулась у стены, закрыв собой половину пространства. Волчонок — рядом, прижавшись к её тёплому боку. Тигрица не возражала, только подвинула его лапой поудобнее. Потом поднялась и ушла к ограде, где с каменного парапета свисала чья-то сеть с остатками рыбы. Вернулась через минуту с двумя серебристыми рыбинами в зубах. Положила перед волчонком, отступила на шаг и села, наблюдая.

Щенок обнюхал рыбу. Посмотрел на Афину. Потом осторожно подполз ближе, вытянул шею — и цапнул зубами. Промахнулся, ткнулся носом в камень. Попробовал снова. Рыбина скользнула из-под лапы, шлёпнула хвостом по морде. Волчонок подпрыгнул от неожиданности, навалился всем телом и впился зубами — на этот раз удачно. Афина дёрнула ухом и передала через связь что-то тёплое, одобрительное.

Карц лежал у противоположной стены, задрав оба хвоста — белое пламя на кончиках давало мягкий свет, от которого каменный двор выглядел почти уютно. Лис ел свою порцию мяса. Волчонок, расправившись с рыбой, подобрался ближе. Сел в полуметре и уставился на мясо.

Карц рыкнул. Волчонок отскочил. Подождал и подполз снова. Карц рыкнул громче, оскалив зубы. Волчонок отпрыгнул, но тут же вернулся — упрямый, как клещ. По связи от лиса шло раздражение, потом — удивление, а потом что-то, для чего не было слов, но что ощущалось как неохотное уважение. Он фыркнул, подвинул кусок мяса мордой в сторону щенка и отвернулся. Волчонок схватил добычу и утащил под брюхо Афины — есть в безопасности.

Маленькая победа. От Карца щенок учился наглости, и Карц это знал, и позволял — что само по себе говорило о лисе больше, чем любые мыслеобразы.

Красавчик сидел у меня на плече и нервничал. Горностай не спускался — каждый раз, когда волчонок оказывался в поле зрения, Красавчик вжимался в мою шею, и мелкие коготки впивались в кожу сквозь ткань куртки. Щенок, в свою очередь, пялился на горностая с тем же неподвижным, пристальным вниманием, от которого мне становилось не по себе.

— Ты чего его боишься? — пробормотал я, почёсывая Красавчика за ухом. — Он же мелкий. Мельче тебя.

Горностай вжался ещё глубже и не ответил.

Старик лежал в дальнем углу двора, демонстративно повернувшись спиной ко всем. Росомаха на волчонка не смотрела, к еде не подходила — ела позже, когда все ложились спать. Одиночка до мозга костей.

На крыше дома, на фоне гаснущего неба, сидели двое.

Актриса — серебристый силуэт на краю парапета. Рядом — Режиссёр. Крупнее сестры вдвое. Они сидели в полуметре друг от друга, и этот полуметр был пропастью.

Через связь с Актрисой шла глубокая боль. Она смотрела на закат, а чувствовала — брата. Его свободу, которой у неё не было. Его силу, до которой ей не дотянуться. Его выбор уйти дальше — туда, где она не может следовать.

Режиссёр повернул голову и коснулся мордой её уха. Лёгкое касание кончиком носа, едва ощутимое. Через связь пришёл мыслеобраз: чувство тепла и близкости. И обещание — «ты вырастешь, я подожду». Актриса дёрнула ухом, отвернулась и принялась вылизывать лапу. Куцый хвост зло стучал по камню парапета.

Она не была готова слышать. Пока — нет. Но брат не уходил, и в этом было всё, что нужно знать.

Ника вышла во двор, когда окончательно стемнело. Раннер шёл за ней, одна рука — на плече девочки, готовый подхватить в любую секунду. Шовчик — у левой ноги, серо-голубой тенью.

Девочка увидела стаю и улыбнулась — впервые за день по-настоящему, без болезненного блеска в глазах. Потянулась к Афине, потом к Карцу, потом присела перед волчонком и погладила его по голове.

Воспоминание хлестнуло наотмашь. Это произошло всего несколько часов назад.

Мы проходили мимо мантикоры в клетке — с обрезанными крыльями и ампутированным жалом. Существо, шипевшее на каждого, кто подходил ближе чем на пять шагов.

Не знаю почему, но Ника протянула руку к прутьям, и мантикора замолчала. Перестала шипеть и скалиться. Жёлтые, мутные от боли глаза сфокусировались на девочке. Тварь смотрела на Нику так, будто из-за прутьев на неё подуло весенним ветром.

Шовчик зарычал.

Звук прокатился по порту низкой вибрацией — неожиданной для щенка третьего уровня. Волкодав вклинился между Никой и клеткой, шерсть на загривке встала дыбом, зубы оскалились. Не на мантикору — на Нику! Шов ткнулся мордой в живот, оттесняя девушка назад.

Раннер схватил её за плечо: «Не трогай!»

Ника отдёрнула руку, испуганная даже не мантикорой — реакцией Шовчика. Пёс не успокаивался, продолжал стоять между ней и клеткой, пока Раннер не увёл её на десять шагов.