Пусть читатель извинит за сравнительно длинную цитату, но без неё, к сожалению, нельзя обойтись. «О Бояне, соловию стараго времени! Абы ты сиа плъкы ущекоталъ, скача, славию, по мыслену древу, летая умомъ подъ облакы, свивая славы оба полы сего времени, рища въ тропу Трояню чресъ поля на горы, пеги было песнь Игореви, того внуку…» («О Боян, соловей старого времени! Если б ты воспел эти полки, порхая, соловей, по мысленному древу, паря умом под облаками, свивая свиток славы этому времени, мчась тропою Трояна от полей до горных вершин, так бы пел ты песнь об Игоре, его внуке…»). Этот художественный образ — продолжение и развитие другого образа («Боянъ бо вещий, аще кому хотяше песнь творити» и т. д. до «Помняшеть бо,..»). Образы и их компоненты, как было показано в другой работе, соединены параллелями в единый художественный символ «Боян и Время». В силу этого сопоставляемые компоненты отождествляются, в частности, земля, по которой мчится серый волк, и тропа Трояна, по которой устремляется фантазия Бояна, слагающего «песнь» о походе князя Игоря. «Серый волк» в контексте монолога Всеволода, где воспевается тот же самый поход Игоря, символизирует русского воина, — значит, дорожка «серого волка» по земле есть бояновская метафора пути военного похода войска Игоря или других русских князей. Отсюда следует отождествление этого пути с тропою Трояна, а его самого — с богом, имя которого получила военная тропа, т. е. с богом ратного дела. «Тропа Трояна» могла пролегать по Русской земле в разных направлениях, могла, разумеется, выходить за её пределы, словом, идти туда, куда протаптывали её в походах русские войска. А воображение Бояна, воспевавшего походы, устремлялось, естественно, вослед им.

Последний случай («На седьмомъ веце Трояни…») будет подробно проанализирован в другом месте. Сейчас мы ограничимся констатацией, что и тут «Троян» вполне подходит для обозначения древнерусского бога ратного дела.

Подведем предварительные итоги. Между парами «Боян — внук Велеса» и «Игорь — внук Трояна» можно установить три сходства: «дед» всегда — бог, а «внук» — человек; сфера деятельности «внука» и «деда» — одна и та же; «внук» является достойным продолжателем «деда». Последнее отождествление не кажется бесспорным — ведь Игорь проиграл битву с половцами. Но тут есть одна тонкость, незаметная на первый взгляд: «внуком Трояна» Поэт называет Игоря, но от имени «воскрешённого Бояна». В его «песне» не только текст, но и заглавие («Песнь Игореви, того внуку») стилизовано «под Бояна». Свое собственное произведение Поэт назвал: «Слово о походе Игоря, Игоря сына Святославова, внука Ольгова» (разрядка моя. — А. К.). Для Поэта определяющей была связь Игоря не с Трояном, а с родным дедом Олегом. Автор «Слова» не мог впрямую, вполне от себя назвать Игоря внуком Трояна, ибо тогда он должен был бы изобразить его Соколом–победителем, а не полководцем–неудачником, пленником половцев. Но в контексте песни «под Бояна» слово «внук» сохраняет тот же пучок значений, что и в определении «Боян — внук Велеса»: достойный продолжатель дела языческого бога. Об этом свидетельствует также одический монолог Всеволода, обращённый к Игорю.

В «Слове» дважды говорится о внуках Дажьбога. Во–первых, так: «Тогда, при Олзе Гориславличи… погибашеть жизнь Дажь–божа внука…», т. е. «тогда при Олеге Гориславиче… погибало достояние внука Дажьбога…». Древнерусское слово «жизнь» означает совокупность жизненных благ, материальное богатство. Дажьбог — языческий древнерусский «светоносный бог солнца и света, податель благ». Многие исследователи «Слова» считают, что выражение «внук Дажьбога» метонимически обозначает народ Руси, — подлинного создателя её материальных и духовных благ. Опять в основу соотношения «бог — внук» положено общее занятие, т. е. одна и та же специализация «бога — деда» и «внука». Дажьбог был общим «дедом» русичей, их покровителем, а они — его «внуками», земными исполнителями его дела. Поэт относит к «благам» человеческую жизнь, а тем самым — к внукам Дажьбога всех создателей жизни, т. е. все население Руси. Теперь «внуком» называется не конкретный человек, а народ, но основное значение слова «внук» от этого не меняется.

Второй раз Дажьбог упомянут в предложении «Въстала Обида въ силахъ Дажь–божа внука…» («Поднялась Обида во стане внуков Дажьбога…»). Слово «сила» в древнерусском языке охватывало следующие значения: «власть, могущество, богатство, войско, божественное всемогущество; насилие; жизнедеятельность; величина; сущность». Какой смысл выражает оно тут? С очевидностью отпадают значения «божественное всемогущество», «насилие», «жизнедеятельность», «величина», «сущность», «власть — могущество» и «богатство»: Обида не может быть проявлением, психическим свойством отвлечённых понятий. Остается — «войско». Выходит, выражение «въ силахъ Дажь–Божа внука» имеет смысл «б войсках русского народа», «в русском войске». «Войско» нельзя было мыслить без военачальников и князей. Поэт подтверждает, что так оно и есть, когда говорит, что первой добычей Обиды стали князья: «Усобица княземъ на поганыя погыбе, рекоста бо братъ брату: «Се моё, а то моё же» («Войны князей с нечестивыми прекратились, ибо говорил брат брату: «Это — моё, и то — тоже моё»).

Итак, выражение «внук Дажьбога», на мой взгляд, означает в «Слове» русский народ, что соответствует деятельности этого бога, который нёс блага всем русским людям. Стоит подчеркнуть, что от Дажьбога зависело продолжение самой жизни народа, его существование на земле.

«Се ветри, Стрибожи внуци, веютъ съ моря стрелами…» («Вот и ветры, Стрибоговы внуки, веют стрелами с моря…») — здесь «внуком» называется явление природы. Стрибог был, похоже, хозяином воздуха, а ветры — его послушными исполнителями. Метафора «ветры — внуки Стрибога», взятая сама по себе, могла бы возникнуть из-под пера современного писателя — скажем, в исторической поэме. Погоду делает контекст «Слова», общий и локальный:

Раным–рано день предсказуют кровавые зори: чёрные тучи с моря идут, хотят прикрыть четыре солнца, а в тучах трепещут синие молнии…

Вот и ветры, Стрибоговы внуки, веют стрелами с моря на храбрые полки Игоревы.

Вся Природа, подчиняясь воле Солнца, верховного божества, согласованно действует против войска Игоря. Поэт не просто прилагает одушевлённое существительное к неодушевлённому явлению Природы, нет, он верит, что ветры выполняют волю Стрибога, как внуки — волю деда, а сам Стрибог — волю Солнца.

Разгневанный бог посылает своих «внуков» — исполнителей в атаку против русских войск. В таком поведении Стрибога нет ничего необычного. Боги гневались на свой народ и наказывали его, как старейшина (дед) гневался на родных чад, наказывал их. «Слово» свидетельствует, что в конце XII века подобное представление было живым и распространялось также на Природу.

Подытожим все четыре определения. Теперь в них осталось лишь два общих признака, так как в процессе анализа стало ясно, что «внуком» может быть и человек, и народ, и явление природы, и — добавлю от себя — любое одушевлённое существо или неодушевлённое явление (предмет), способные выступить в качестве исполнителя воли богов. Но кем бы ни был «в–нук», он всегда — достойный продолжатель деда, и, как бы ни назывался дед, он всегда — бог. В последнем выводе содержится новое подтверждение мнения о том, что Троян — древнерусский бог, а не римский император.

Определения «Боян — внук Велеса», «Игорь — внук Трояна», «русский народ — внук Дажьбога» и «ветры — внуки Стрибога» необходимо рассмотреть в историческом контексте конца XII века.

Идолы языческих богов Перуна, Велеса, Макоши, Дажьбога, Хорса и Стрибога были, как известно, в 980 году торжественно поставлены Владимиром I в Киеве на горе, а через 8 лет по его же распоряжению были низвергнуты, преданы поруганию. С тех пор поклонение языческим божествам, включая упоминание их имён, запрещалось православной церковью, а сторонники старой веры преследовались и подвергались наказаниям. Но тогда как понять, что 200 лет спустя Поэт нарушает этот строгий запрет?