Большой психологический интерес представляет формула обращения Игоря — «Братие и дружино!», формула, конечно, не новая, но, по–моему, наполненная новым содержанием.

Слово «братия» по–древнерусски могло означать «братья, товарищи, друзья, община монахов». Последнее значение исключается контекстом. Среди высокородных соратников Игоря были его брат, его сын и племянник, а также воевода черниговский Олексич. Обращение «братие» в смысле «братья, родные или двоюродные» противоречило бы контексту: было бы нелепостью призывать «посмотреть Синий Дон» только родственников. Выходит, слово «братие» употреблено в широком значении «товарищи, друзья». Это и понятно в ситуации, предвещавшей всем либо смерть, либо плен. Такие ситуации ломают сословные и прочие барьеры между людьми, необычно сближают их. Вместе с тем в слове «братие». поскольку речь Игоря начинается с него, слышится, хотя и не в персональном значении, обращение Игоря к брату и ближайшим родичам. Смысл этот, несомненно, приглушён ситуацией, отодвинут на второй план, но все же присутствует — и фонетически и лексически.

Древнерусское слово «дружина» означало: 1) товарищи, спутники; 2) дружина, ближайшие к князю люди, княжеский совет и княжеское постоянное войско; 3) войско вообще. Первое значение уже выражено словом «братие», причём с лирическим, родственным оттенком, отсутствующим в слове «дружина». А потому «дружина» здесь, рядом со словом «братие», акцентирует внимание на боевом характере содружества людей, оказавшихся под началом Игоря. Тут имеется в виду не только его дружина, но и все другие, отправившиеся с ним в поход: было бы бессмыслицей обращаться только к своей дружине, игнорируя остальные.

Традиционное напутственное слово Игорь закончил так: «Хощу главу свою приложити, а любо испити шеломомь Дону». Большинство исследователей и переводчиков понимают здесь слово «хощу» как «хочу», некоторые опускают его, видимо, затрудняясь, как согласовать с целью похода я с характером Игоря его желание сложить свою голову в Половецком поле. Одно и в самом деле не вяжется с другим. Неизвестное современному русскому языку значение древнерусского глагола «хотеть» (быть готовым на, быть близким к), охарактеризованное ещё И. И. Срезневским, очень важно для точного перевода напутствия Игоря. Сравните принятый сегодня перевод: «Хочу голову свою сложить либо испить шеломом из Дону» — с предлагаемым: «Я готов (рискнуть) голову свою сложить или шлемом из Дону воды испить». Даже принимая в расчёт отчаянно–удалое настроение, овладевшее Игорем в этот момент, все же было бы психологической несуразицей допустить мысль, будто он хочет погибнуть в бою. Напротив! Он полон непреодолимого желания победить и со славой вернуться домой. Подчиняя этому разум, он пренебрегает дурным знамением и идёт на страшный риск. Игорь не потерял головы настолько, чтобы, подобно безумцу, хотеть своей смерти. Нет! К войску обращается не обезумевший, а рисковый человек. Но кто же из воинов не рисковал?! И ведь не всякий же риск приводит к смерти, бывает, что не рискнёшь — не победишь. Вот, например, Святослав, князь Киевский и двоюродный брат Игоря, рискнул в 1184 году, т. е. за год до похода Игоря, напасть на гораздо более многочисленное и мощное войско хана Кончака, рискнул — и победил! А почему Игорь не может рискнуть и победить? Он ведь тоже собирается ударить по врагу внезапно! Словом, риск понятен воинам и не отпугивает от похода смелых, а трусливых почти нет в Игоревых полках. Значит, «братьям и дружине» понятно и психологически мотивировано обращение к ним князя Игоря, а тем самым снимается и противоречие между формой и смыслом этого обращения.

Солнце «шлёт» Игорю грозное предостережение — отложить поход, повернуть войско домой. Но Игорь ведёт себя так, будто он — повелитель на земле, где Солнце не имеет власти. Игорь вступает с ним в «поединок» — куда уж тут храброму Мстиславу! Хмельной от дерзости и самомнения, как бы ослепший от взгляда на Солнце, Игорь делает первый неверный шаг на роковом пути: отдаёт приказ двинуться в глубь чужой земли. Решимость Игоря доведена до предела — он готов рискнуть жизнью ради победы над половцами. Именно «ради победы» — таков смысл метафоры «испить шлемом воды из Дону».

Игорь — личность сложная, противоречивая, но именно этим и отличающаяся от образа Игоря–Сокола, созданного в запевах «под Бояна». Игорь Поэта — земной, реальный человек, и мотивы его поступков — в нём самом, а не вне его. Пристальное внимание Поэта к внутреннему миру Игоря необходимо иметь в виду при рассмотрении спорного вопроса о месте и роли монолога Всеволода в «Слове».

Я полагаю, что Поэт сочинил этот монолог «под Бояна» с целью продемонстрировать его творческий метод, его стиль. Но есть и другая, распространённая точка зрения: монолог и две предшествующие строки не имеют никакого отношения к творчеству Бояна, и, следовательно, образы Игоря и Всеволода по монологу — органичная часть их образов, созданных Поэтом. Мне кажется, что такой взгляд не выдерживает критики.

В монологе Игорь изображается как идеальный герой, без намёка на противоречивость его характера, на конфликт с другими князьями или с Солнцем. Поэт подобный подход к отображению жизни считает устаревшим, а потому и отказывается следовать «замышлению Бояню». Таков первый довод за то, чтобы монолог Всеволода признать стилизацией «под Бояна».

Бояновское сознание тождественно сознанию Всеволода, хвастливый тон которого безоговорочно одобряется Бояном, а вот Поэт сразу же отделяет себя от Игоря, монолог которого носит не одический, а драматический характер. В нём вскрывается глубокий конфликт Игоря с Солнцем и с самим собой. Поэт критически относится к герою и намерен обнажить причины его безрассудного поведения. Потому-то он и замыслил изобразить поход на широком фоне событий «от стародавнего Владимира до нынешнего Игоря», вскрыть связь времён и содержащееся в ней поучение.

Боян смотрит на подвиги и славу русских князей с локально–удельной точки зрения, а Поэт — с общерусской. У Бояна целью похода выдвигается личная слава князей, а героями называются курские, путивльские или новгород–северские полки, а у Поэта Игорь субъективно выступает за Русскую землю, и воины Игоря называются русичами, а не курянами, путивльцами и т. п.

Запевы «под Бояна» выполняют в «Слове» и другую, композиционную, задачу. Их можно рассматривать как два варианта гипотетического «бояновского» начала сюжетного развития «Слова», так что читатели–друзья могут сделать ещё одно преинтереснейшее сравнение — посмотреть, какое из начал, включая и собственно авторское, соответствует дальнейшему развёртыванию событий. Может ли «песнетворец» от победного запева типа «не буря соколов…» перейти к рассказу о катастрофическом разгроме «соколов» от «галок»! Этого он сделать не может, не разрушив начала, не поставив себя в нелепое положение. Таким же, по существу, будет ответ, если попытаться без оговорок соединить в текст одного автора оду доблестным воинам–курянам с драматическим монологом Игоря, вполне допускающим своё поражение, если сопоставить хвастовство Всеволода с трагической судьбой курян, уничтоженных или пленённых теми самыми врагами, которых они должны были, найдя в Поле, непременно победить. Боян не смог бы в привычном стиле, следуя «замышлению», воспеть трагический поход Игоря. Ему пришлось бы, односторонне подбирая факты, опустить главное (поражение русичей) и изобразить поход'победоносным. Пришлось бы поступить так, если бы кто-либо смог принудить Бояна взяться за прославление Игоря, что, конечно, можно представить себе лишь в воображении.

Напротив, зачин Поэта соединяется с последующим сюжетом без малейшего шва. Нелегкая внутренняя подготовка Игоря к походу, его исполненная драматизма речь к «братьям и дружине», ясное понимание предсказанной Потемневшим Солнцем безвыходной дилеммы, ожидающей его и войско, отчаянно–рисковый призыв продолжить поход, несмотря ни на что — все это находится в психологическом и стилистическом единстве с дальнейшей судьбой Игоря и русичей, с развитием событий.

Почему в запевах «под Бояна» вообще нет солнечного затмения? Дело в том, что реальный Боян не стал бы «петь» о походе, закончившемся разгромом русского войска и пленением его предводителя, ибо подобный сюжет не мог быть основой для создания образа князя–Сокола. Монолог же Всеволода сочинил Боян воображаемый, которому задано петь о трагическом походе. Чтобы при этом условии остаться самим собой, он должен был пройти мимо затмения солнца, так как его мрачный смысл резко противоречил радостному запеву.