Лысого старика - он так и не выпустил пистолет - отшвырнуло прямо к истошно заоравшим мальчишкам, буквально вмазавшимся в стену подвала.

Старик привстал на затылке и каблуках. Стиснул грудь, сказал:

–  Х, - и обмяк. Его лицо как будто стекло к вискам и стало полудетским.

А дальше Димка помнил плохо.

Он почему-то оказался около канистр с бензином и сильно оттолкнул маму (как он мог такое сделать?!) Он совершенно не понимал, что делает - и в то же время понимал совершенно отчётливо. Потом он был снаружи и тащил тяжеленную канистру за неудобные "ушки" на башню "паладина". Вокруг был день, вокруг была смерть, а над головой - прозрачное-прозрачное голубое, почти белое небо. И совсем рядом горела ещё одна машина - меньше, зелёная, не чёрная - и сидел человек без ног, смотревший на Димку невидящими глазами. Мальчишка установил канистру на бане возле люка и пробил несколькими ударами куска арматуры. Бензин потёк желтоватыми резко пахнущими струйками. Люк открылся. Высунулась круглая голова с большими чёрными глазами (оказывается, там не люди, оказывается, эти жуткие машины водят муравьи или кто-то вроде!) и сказала:

–  О май год… бой… вотс ю дуинг?

Потом муравей достал пистолет, и Димка, столкнув на него - в люк - всё ещё очень тяжёлую, брызжущую бензином канистру, скатился с машины, доставая коробок спичек. Зажёг разом все головки. Внутри машины закричали на несколько голосов, и Димка, бросив комок огня на броню, изо всех сил прыгнул обратно в подвал. Сжался на полу между трупов американцев и старика.

Снаружи ухнуло пламя.

И только тогда он начал понимать происходящее.

Его вырвало - дугой, фонтаном, на пол и стену…

…Подошедшая сотня во главе с самим Верещагиным добила поляков на первом этаже. Трупы лежали на полу и лестницах. Одной паре - "паладину" и "брэдли" - удалось отойти. Но только одной. Два БМП и одну самоходку сожгли гранатомётчики Басаргина. Ещё один "паладин" сгорел по причине, остававшейся непонятной, пока кто-то из дружинников не рассказал надсотнику о том, что видел из окна.

Верещагин спустился в подвал. Люди подались от него в стороны, но белобрысый худенький мальчишка, навзрыд плакавший в объятьях какой-то женщины, остался сидеть на месте.

Надсотник тяжело сел на самодельный топчан. Стащил берет и вытер им лицо. И только после этого узнал мальчика.

–  А, добытчик, - сказал он.
– Димон, кажется?

Зарёванный мальчишка несмело поднял голову. Посмотрел, часто моргая, на сидящего офицера. И вдруг улыбнулся - несмело:

–  Это вы…

–  Я, - кивнул надсотник.
– Разрешите?
– он отстранил руки женщины, которая смотрела на него со страхом. И притянул мальчишку к себе. Димка дёрнулся, но не стал вырываться и обмяк. Тихо, еле слышно сказал:

–  Я правда… я это сделал?

–  Да, - сказал надсотник.
– Ты. Люди видели. Она почти вышла на прямую наводку. Если бы не ты - может быть, меня бы сейчас уже не было. Может быть, уже никого из нас не было бы. Ты хоть понимаешь… - он отстранил мальчика, - понимаешь, что ты герой?

–  Уходите, пожалуйста уходите… - начала женщина, но Димка неожиданно сказал жёстко:

–  Не надо, мама. Пожалуйста, помолчи, - и, отстранившись, повернулся к офицеру.
– Я не знаю, - смущённо сказал он.
– Я ничего не помню. Я просто…

И, не договорив, пожал плечами.

Басаргин молча опустил бинокль. Его породистое лицо было каменным.

–  Да, это наши, - сказал он безразлично.

Верещагин, стоявший чуть дальше от пролома - чтобы не выдали блики на линзах - поднял свой небольшой "tasco", купленный ещё в мирное время. Четырёхкратный, не такой мощный, как у Басаргина, бинокль, тем не менее, безотказно приблизил развалины церкви Ксении.

Четыре обнажённых, полуобугленных трупа были распяты на обломках обычных электрических столбов - головами вниз. Между двумя средними распятыми стоял фанерный лист с кощунственно выглядевшей надписью по-русски:

…ОБО МНЕ РАДУЕТСЯ ОБРАДОВАННАЯ ВСЯКАЯ ТВАРЬ…

–  Клим, - пробормотал Верещагин, глядя в лицо крайнего слева. Почти неузнаваемое, оно всё-таки принадлежало надуряднику Климову. Остальных опознавать и не требовалось - несомненно, это были его разведчики.
– Клим-Клим, как же ты так… как же ты так… неудачно-то?

–  Удачно или неудачно - но разведка сорвалась, - Земцов терзал свою коротко подстриженную бороду.
– Командир, слышишь? Олег, да опусти ты бинокль!

Верещагин опустил бинокль, сунул его в чехол. Повернул к своим друзьям злое лицо.

–  Я слышу, - сказал он.
– Разведка сорвалась. Не глухой… и не слепой.

–  Что будем делать?
– поинтересовался Басаргин.
– Между прочим, они наших заминировали, я проводки вижу…

–  Что делать?
– зло спросил Верещагин.
– Ничего. Ночью сам пойду, ясно?!

–  Х…я ты пойдёшь, - усмехнулся Земцов.
– Клим в десять раз ловчее тебя был, и вот…

–  Я сказал - пойду, значит - пойду!
– заорал командир.