Кто-то еще из власть имущих спросил, не вставая:

–  Согласно нашим сведениям Циркум и Мешок были населены только длинноволосыми. Ну, я человек простой и говорю прямо. Вы - один из них, мистер Ла Крус?

Говорил самый дюжий и самый толстоногий из них всех, чья особая привычка заключалась в том, что он выдавливал между большим и указательным пальцами черный цилиндрик, который удлинялся до двух дециметров и сокращался почти в ничто, не меняя диаметра. Странная игрушка… Но мне следовало ответить на его вопрос.

–  Пусть моя бритая макушка послужит вам ответом, мистер…

–  Я не счел нужным упомянуть про белокурый по плечи парик у меня в багаже и поглядел на техасца властным взглядом, который не подействовал: во всяком случае, он не встал.

Подал голос еще один невстающий - чесатель брюха, с которым, как я теперь осознал, о чем-то пошептался Эльмо.

–  Вроде бы у тебя есть капиталовложения в горную промышленность Северного Техаса, приятель?
– Он продолжал почесываться.
– Но с кем ты?

–  Сам по себе, - тотчас ответил я, пожимая плечами.
– Ну, и, конечно, я весьма обязан мистеру Эрпу, который любезно позаботился обо мне в космопорту.

–  Вот-вот, - поспешил подтвердить Эльмо, тоже словно оправдываясь.
– Святая правда, как открытые карты в покере.

Я бросил на него свирепый взгляд. Однако он только обиженно уставился на меня. Хотя Ламар понял смысл моего взгляда.

–  Разумеется, никому из нас в голову не придет поставить под сомнение слова мистера Ла Круса, - произнес он торжественно.
– Кстати, мне следовало бы представить… - Но он умолк и принялся подозрительно отскабливать кончиками ногтей краешек идеально острой складки своих брюк, где не было даже намека на пылинку.

–  И никаких капиталовложений в горную промышленность, - поторопился я сказать, - у меня нет. Мистер Эрп неверно понял мои слова. В Амарильо-Кучильо мне надо уладить одно старинное семейное дело, и ничего больше.

–  Дело чести?
– вкрадчиво спросил Ламар, и глаза у него заблестели. Как и у позвякивающего золотом Берлсона. Но Чесатель не дал мне ответить.

–  А ты неверно понял мои слова, приятель, - гаркнул он.
– Я спросил, с кем ты, не в смысле, кто тут с тобой и прочее, а просто: с кем ты!

–  Боюсь, мне не совсем ясно, - вежливо сказал я.
– Когда? Где?

–  Да где угодно. И в любое время. А лучше всего теперь. С кем

ты?

Я поглядел вокруг довольно беспомощно, но с мужественно веселой улыбкой, рассчитанной на завоевание симпатий зрительного зала.

–  Какая-то шутка, джентльмены?
– спросил я наконец.

–  Вовсе не шутка, - отрезал Чесатель прямо-таки злобно, но тут же взял себя в руки и принялся втолковывать терпеливо, словно умственно неразвитому ребенку: - Ну, вот я, до того как стал шерифом графства Даллас, был с электрокомпанией "Литтлтон и Ламар", а перед тем со "Шпионикой" Ханта, и так далее. Каждый техасец мужского пола, чего-то стоящий, всегда с той или иной компанией, если он не на государственной службе. А тогда он с правительством.

–  Понимаю, - сказал я.
– Ну, так я - в качестве актера-премьера - с труппой на паях "Сферический театр Ла-Круса".

–  Служитель Мельпомены!
– вскричал Ламар.
– Моя дочь будет…

–   На паях! – воскликнул Берлсон, грохнув своими золотыми, точно цимбалами.
– То есть вы выпускаете акции, сертификаты…

–   Ла Круса! – перекрыл его выжиматель черного цилиндра.
– Так она ваша собственная? Но я точно знаю, что на Циркумлуне - сплошной коммунизм.

–  Джентльмены!
– Я вежливо понудил их умолкнуть, прибегнув к самому низкому регистру моего голоса, и торопливо объяснил: - Да, я актер шекспировского репертуара в невесомости. Термин "на паях" мы употребляем в старинном театральном смысле, означающем, что у каждого свое амплуа, хотя некоторые из нас заметно многостороннее, чем подразумевает это слово. Владелец же труппы - мой отец, хотя это по-своему кооператив и…

–  Семейное предприятие, э?

–  Да, - ответил я Черному Цилиндру.
– И у нас в космосе существует собственность. Нередко частная. Если предметы и процессы никому не принадлежат и никем не ценятся, то кто о них позаботится, мистер..?

И вновь мой намек пропал втуне. На этот раз из-за последнего из полулежащих - владельца монокля. Все это время он пристально следил за мной, точно школьник, которому не терпится продекламировать стихи или показать фокус, непрерывно ерзал на своем ложе и так морщил лицо вдобавок к тику, что я каждый раз поражался, почему круглое стеклышко, превращавшее его левый глаз в совиный, не вылетает наружу.

Теперь, точно не в силах больше совладать с собой, он вскочил на ноги и кинулся в мою сторону, а облаченные в лиловое слуги ша-