Второе самое прикольное в специальной школе, после мисс Дженнингс, – это пятеро моих приятелей-одноклассников, они все мальчики.

Там есть Арти, он ипохондрик, то есть все время думает, что у него всякие болезни. Для него самого это не очень удобно, но для нас весело, потому что когда он думает про какую-нибудь болезнь, то вопит от ужаса. Арти, когда вырастет, хочет быть доктором, чтобы самому себя лечить. Он говорит, что когда ходишь к другим докторам, рискуешь заразиться чем-нибудь в приемной, там до фига больных. Тут он скорее прав.

Есть Томас, он просто здоровский каратист, потому что у него отец – учитель карате. (Когда у тебя отец – учитель карате, легче стать здоровским каратистом.) Томас, когда вырастет, хочет стать учителем карате, как отец.

Есть Отто, у него родители живут каждый в своем доме. Это называется «разведены». Мама сказала, что развод – это когда папа и мама больше не хотят спать в одной комнате. Думаю, когда я вырасту, я тоже буду разведена, потому что терпеть не могу, когда в моей комнате живет кто-то еще.

Отто знает все и обо всем. И всегда просит на день рождения всякие энциклопедии и словари. Он обожает объяснять разные вещи и знает трудные слова вроде «мородунка», «казуистический» или «келоидный» – мы все выучили это слово благодаря Арти. Отто, когда вырастет, хочет читать лекции.

Есть Джованни, он всегда носит рубашку, даже когда идет на улицу играть. У него родители богачи – это значит, у них много денег; похоже, когда ты богач, то должен всегда ходить в рубашке. Надеюсь, когда я вырасту, то не буду богачкой, потому что ненавижу надевать рубашки. У Джованни дома есть официант. Вот это правда удобно. Мне дома приходится после еды относить тарелку в раковину. А у Джованни никто даже со стула не встает. Он меня однажды пригласил на обед, так все сидели за столом, а официант поставил перед нами еду и потом все убрал. Мама говорит, что это называется «мажордом», но у Джованни говорят «Бернард». Джованни, когда вырастет, хочет работать на предприятии отца, которое основал его дед. Похоже, у них семейное предприятие. Это значит, все предпринимают по очереди.

Есть Йоши, он не говорит. Совсем-совсем не говорит. Он мой самый лучший друг. Чтобы понимать друг друга, говорить не нужно. У Йоши куча пунктиков. Это значит, что он все десять раз проверяет. Иногда даже больше, чем десять раз. Например, он все утро проверял, стоят ли его ботинки в школьной раздевалке. Йоши обожает пластилин и лепит потрясающие вещи. У него есть столик в углу класса, он там придумывает офигенные штуки. Йоши, когда вырастет, хочет стать скульптором.

Ну и, наконец, есть я, Джозефина. Я, кажется, чересчур быстро все понимаю. Никакой проблемы я в этом не вижу, но она, похоже, есть. Это по крайней мере одна вещь, которой я не понимаю. Когда я вырасту, я хочу изобретать грубые слова. Это папа мне такую мысль подсказал.

Папа однажды прочитал в газете статью о семье Джованни. Их семейное предприятие-все-по-очереди занималось производством туалетной бумаги. По папиным словам, туалетная бумага приносит им много денег. Он читал статью и кричал: «Туалетная бумага – это гениальная идея! Товар, который потребляют все, каждый день, во всем мире, который всегда будет нужен и который не сможет заменить ни одна технология!» Я подумала, что когда буду работать, надо найти и производить такой же товар. Потом папа сказал маме: «Нет, ты представляешь, дорогая, вся эта куча бабла благодаря сортирной подтирке!» Мама попросила папу успокоиться и не говорить при мне таких слов, но было уже поздно. Я не только поняла, что «сортирная подтирка» – шикарное грубое слово; я поняла главное: что изобретать грубые слова – это профессия будущего: их говорят каждый день, они всегда будут нужны, и их не сможет заменить ни одна технология.

Однажды я напишу книгу и вставлю туда все грубые слова, какие изобрету. Это будет как бы словарь грубых слов.

Так вот, возвращаясь к тому пресловутому утру в понедельник, – утру, когда случилась начальная катастрофа, которая будет вызывать катастрофу за катастрофой до того самого катастрофического похода в зоопарк, – когда мы с мамой подъезжали к школе, там на обочине стояли пожарные машины [1] . Мы вошли в маленький парк и увидели, что пожарные суетятся вокруг специальной школы. В эту минуту я поняла, что нормальный день будет на самом деле совсем не нормальным и что случилось что-то серьезное.

Пожарные входили и выходили из специальной школы со шлангами и подключали их к урчащим машинам. Мы с мамой смешались с кучкой зевак, привлеченных всей этой катавасией. Потом я заметила мисс Дженнингс, сторожа и всех одноклассников с папами или мамами, они уже были здесь. Мы подошли к ним. Мама спросила у родителей, что происходит. «Потоп», – хором ответили они.

Отто, размахивая словарем, объяснил, что «потоп» по-латыни будет inundatio. Но мы-то прежде всего хотели знать, откуда он взялся, этот потоп. Дождей в последние дни не было, странно, что школу затопило. Томас сказал, что, наверное, прорвало трубу, такое уже случалось у его отца в зале для занятий карате, и пришлось покупать новые татами. Мы немножко встревожились.

Родители спросили у мисс Дженнингс, пострадала ли школа. Она ответила, что понятия не имеет, потому что не смогла попасть внутрь. Мы подождали еще чуть-чуть, потом один пожарный подошел к мисс Дженнингс и огорченно сказал: «Все затоплено, ваша школа непригодна к использованию».

Мисс Дженнингс заплакала, и мы очень расстроились, что она такая грустная. Сторож стоял ужасно хмурый. Пожарный и родители заговорили все сразу, и пожарный им объяснил, что такое «непригодна к использованию»: мы еще очень долго не сможем ходить в специальную школу. Пожарный сказал, что вода текла все выходные, и по тому, как он говорил, мы сначала решили, что речь о лопнувшей трубе.