Иван снова посмотрел на портрет матери, словно бы желая оправдаться. Мать улыбчиво и счастливо смотрела на сына из своего далекого далека, из своей молодости.

И рассказы тети Шуры, и переживания нынешних дня и ночи, и обрывки недавних снов вновь ожили в Иване.

"Кто там из тумана раннего утра идет ко мне навстречу? Такая красивая и молодая? Или я снова сплю?"

Но Иван неожиданно позвал, забыто-тонко, но надтреснуто-хрипло:

– Мама...

Однако мать не могла откликнуться, потому что жила в том своем далеко, о котором он мало и обрывочно знал до встречи с тетей Шурой. Теперь же знал много и цельно и думал, думал о нем. И о себе думал, но не так, как раньше: что вот я какой весь с макушки до пяток хороший да правильный, а как о человеке, которому еще нужно серьезно потрудиться над собой. Но что именно нужно отсечь, что следовало бы добавить и что непременно развить в себе? еще пока смутно представлялось ему.

Таким же туманным осенним, как сегодня, утром, еще и петухи не кричали, а нагущенные сумерки жались к каждому дому и дереву, юная Галина бегуче шла улицами и заулками Мальты к Григорию Нефедьеву - к своему Гришеньке, к своему возлюбленному. Она убежала из родительского дома. А родители ее, добропорядочные, уважаемые всеми люди, отец - фронтовик, слесарь из тех, что нарасхват, до зарезу нужные на железке, а мать - учительница начальной школы, надеялись, что закончит их Галинка, младшенькая, егозливая, неугомонная, но смышленая (а двое детей уже, славу Богу, пристроились в жизни), - десятилетку в Усолье, потом поступит на фельдшера или даже докторшу, выйдет за приличного парня, отстроятся они в Мальте или поселятся в Усолье, а то и в самом Иркутске и заживут в любви и достатке.

– Война-то кончилась, братцы, - живи, не хочу!
– за поллитровкой порой восклицал отец; по щеке же, изрытой морщинами и в седой щетине, ползла слеза.

А дочь вон что вытворила - объявила им вчера, что беременна от Григория, что любит только его и что уйдет из школы и - будет рожать.

– Срамота какая!..

– Да ты что, убиваешь нас без ножа?..

– Ах ты, сучка!..

Галина - в двери, убежать хотела. Скрутили, заперли в чулане. Слышала она, как плакали и незлобиво поругивались друг с другом потрясенные родители. Решили - поутру пригласить повитуху, тишком спасти девчонку и честь семьи. Затихли, уснули, вздыхали и ворочались во сне в жарко натопленном доме.

Галине было жаль родителей, она любила их, но всю ночь не сомкнула глаз - упрямо отдирала подгнившую половицу. Под утро, наконец, выкарабкалась через подвал в горницу, оттуда на цыпочках прокралась во двор и в одном платьишке да в прохудившихся чунях - а на улице царила слякоть, сырой ветер бродил - направилась к своему Гришеньке. Даже не подумала, когда находилась в горнице, что можно накинуть на себя какую-нибудь согревающую лопоть да обуть боты.

Знала, где ночует Григорий, - в зимовьюшке на огороде. Там тайком от всей Мальты и всего света и любились они с самой весны, там и клялись друг другу в вечной любви. Между колючих кустов малинника и косматых, словно дерюга трав прокралась вдоль забора к дырке, боясь всполошить собак и разбудить домашних Григория. Растолкала любимого, целовала его в сонные глаза. Рассказала, что задумали ее родители. Григорий свесил с топчана длинные ноги, не сразу отозвался. Потянулся и зевнул:

– Что ж, вытравляй. А то житья нам не дадут. Чего доброго, мои прознают...

Но тут же такую получил оплеуху, что полетел на пол, вылупился на Галину. Грозно нависла она над ним, крепким, широкоплечим; а сама маленькая, тощеватая.

Почесал парень в затылке:

– А что, рожай.

И оба не выдержали - засмеялись, обнялись, утонули в ласках.

– Я никого не боюсь, и ты не дрейфь, - шептал Григорий.
– Как-нибудь выкарабкаемся. Вон, на железку пойду вкалывать, а учеба... что ж, отслужу, а после уж о школе подумаем.

– Служи, служи, а мы с ним тебя дождемся...

– С ним?
– не понял Григорий.

Галина значительно указала взглядом на свой живот. Снова прыснули смехом и обнялись крепче, будто того и стоит жизнь, чтобы миловаться без устали да смеяться до колик.

Рассвело - вошли в дом, поклонились сидевшим за столом родителям Григория, объявили, заикаясь и робея, что хотят пожениться, что Галина беременная. У матери кружка с горячим чаем выпала из руки, отец поперхнулся огурцом и сматерился, выскочил из-за стола.

Григорий тоже заканчивал десятилетку, и его родители, уже немолодые, надорванные жизнью люди, тянулись ради сына - в железнодорожные инженеры прочили его. Первый их сын погиб в день победы в Праге, у дочери еще до войны жизнь не задалась - развелась с мужем, спилась, бросила ребенка и где-то пропала на ленских лесосплавах, и выходил у стариков один расклад в отношении Григория - надежа и опора он для них незаменимая. "Умница, красавец, силач, - каждому бы по такому сыну!" - гордились мать и отец.

Накинулась мать на Галину:

– Ни рожи, ни кожи, а такого парня решила отхватить? Жизнь ему загубишь! Не дам, не дам!..

Отец, рослый, угрюмый деповский кузнец, надвинулся на сына с ремнем. Но Григорий и замахнуться ему не дал - перехватил ремень, накрутил его на свой кулак и мощным рывком утянул отца, не выпускавшего ремень, книзу. Тот побагровел:

– На отца?!.

Галина увлекла Григория за дверь. Выскочили со двора на улицу, сцепившись руками, и один направо рванулся, другой - налево. Снова засмеялись. Не сговариваясь, направились к вокзалу, словно бы призывавшему к себе трубными свистками локомотивов, дружным постуком колесных пар, с вихрями проносившимися на запад или на восток составами. Повстречали Шуру Новокшенову - двоюродную сестру и закадычную подружку Галины. Она, тоже семнадцатилетняя, тоже хрупкая, но жилистая, уже года полтора работала на дороге в бригаде путейцев, с утра до ночи размахивала кувалдой, ворочала шпалы, только что рельса не могла на себя взвалить, а так все выполняла, как взрослая, как дюжая баба, - ведь кто-то должен был содержать младших братьев и сестер. Мать Шуры была инвалидом, а на отца еще в сорок втором пришла похоронка.