Он столько услышал необычных, неожиданных историй о матери, о старой жизни, и теперь, и после, чувствовал он, нужно будет все это как-то одолеть сердцем, осмыслить, чтобы перевернуть, наконец-то, и решительно изменить свою жизнь, встряхнуть свою вялую, "уж не отмирающую ли?" - съязвил он в себе, душу.

Тетя Шура расспросила племянника, как, мол, ему живется-можется, сколько детей у него, а может, и внуки уже имеются? Иван мало что утаил хотелось освободиться от многолетней накипи на сердце, довериться тете Шуре - а на кого еще он мог по-настоящему полагаться в этом мире? Была, правда, у него сестра Елена, но она жила далеко, в Петербурге, выйдя замуж за моряка-офицера; а другая сестра, Татьянка, умерла совсем маленькой болезненной была с рождения. И, выходит, ни одной теперь родной души не оказалось рядом, кроме этой славной, бесхитростной старушки тети Шуры.

– Пустокормом, значит, живешь.

Было непонятно Ивану, спросила или утвердительно сказала тетя Шура, насмешливо-строго прищурившись.

– Как, тетя Шура?
– притворился Иван, но тут же опустил глаза. Бесцельно помешивал в кружке ложечкой.

– Уж лета-то у тебя какие, а без жены да без детей живешь. Зачем? Помолчала, поглядывая через плечо Ивана на тоненький, как ниточка, огонек лампадки.
– Зачем хлеб ешь?

– Да, да, тетя Шура: правильно вы подметили - пустокормом живу. Пусто, впустую проходят мои дни... хотя... хотя...
– Но не закончил. Все не насмеливался прямо посмотреть в глаза старушки.

– Была бы Галка жива, она - уж верно!
– не позволила бы тебе жизнь прожигать...

Поздно ночью они легли спать. Иван на потертом скрипучем диване уснул так быстро, как давно уже не засыпал, быть может, с самого детства или юности, когда сердце пребывало чистым и свободным.

Но когда утром Иван очнулся ото сна, ему показалось, что он вовсе и не спал, а как-то по-особенному провел эту ночь: душа словно бы ни на секунду не засыпала, бодрствовала, трудилась. Теперь в душе Ивана было легко и чисто. Тети Шуры не оказалось в доме, но было слышно со двора, как она стучала ведрами, шаркала обувью по настилу, подзывала поросенка и кур. Иван стоял возле отпотевшего окна, смотрел на пустынную, заваленную клочковатым туманом улицу и вспоминал. Вспоминал так старательно и напряженно, будто из этих кирпичиков памяти строил в себе что-то фундаментное, непременно прочное - чтобы в будущем не подвело.

Но сначала ему вспомнилась тьма, которую он, быть может, видел нынешней ночью во сне и которую ощущал по-разному - то перетекающей, то застывшей, то вечной, то бренной. Она так ярко и ощутимо вообразилась, что ему стало чего-то боязно, и он невольно посмотрел на висевший между двух окон большой портрет своей матери - молодой и красивой, с улыбкой в глазах.

2

"Чего же я ищу? Из какой такой тьмы пытаюсь выбраться? Не лучше ли жить, как живется? Ведь не хуже других кое-что получается. Да и кто, люди добрые, не грешен в этом мире!"

В окно лился свет. Буднично тикали на стене часики с кукушкой, во дворе ласково выговаривала поросенку тетя Шура. Мир жил привычно, но душа Ивана, словно бы сама по себе взбунтовавшись, уже не могла или не хотела подчиняться общему размеренному ходу жизни. Возникали и накатывались новые образы, обволакивали его размякшее, не сопротивлявшееся сознание.

Вспомнился ему еще один обрывок сна, совсем уж странный: в сумерках заснеженной, промороженной округи приметил он отсвет огня. Среди корявых сосновых зарослей у берега реки с трудом разглядел странной, непривычной формы шалаш - из крупных звериных костей и грубо выделанных шкур мехом наизнанку. Откинул Иван полог, на четвереньках забрался внутрь. Сумрачно, но тепло. Сидели у костра пятеро-шестеро волосатых, ужасного вида человека в животных шкурах, грелись, обгладывали кости, урчали, как звери. Ивана не видели. Он примостился в сторонке, заинтересовался юношей, что-то старательно, увлеченно вырезавшим из кости каменным орудием. Иван присмотрелся - фигурка в одежде.

Взглянет юноша на женщину, сидевшую у костра, снова вырезает, от усилия морща лоб и сжимая губы. Женщина пожилая, изможденная, но как только поймает на себе взгляд юноши - улыбнется, кивнет или сморгнет ему. "Уж не портрет ли создается?!" - подивился Иван.

Неожиданно фигурку из рук юноши грубо выхватил и отшвырнул пожилой, иссеченный шрамами мужчина. Что-то угрожающе проурчал и покрутил перед глазами нахмурившегося юного резчика другой фигуркой, изображавшей полнотелую обнаженную женщину. "Голенькая", - с угрюмой игривостью вспомнилось Ивану.

Юноша промолчал, поднял свою фигурку, сдул с нее соринки и пыль; продолжил работу. Но не одежду стал он обтачивать; напротив - волнистыми полосами и штрихами украшал фигурку.

Снова не сдержался строгий мужчина, отнял у юноши фигурку, хотел было швырнуть ее в костер, но его руку перехватила та пожилая женщина...

"Я думаю о Мальтинских мадоннах, но зачем? Свет новой истины явил юноша, но за нее приходится драться и страдать, - подумалось Ивану, но хотелось какой-то простой мысли, без налета книжности и пафоса.
– Выжить одно, но надо еще что-то важное доказать в этой жизни другим - так, что ли? Но мне-то какое дело до всего этого?! Хм, или мне тоже надо что-то доказать человечеству? А может, только самому себе? Глупости, глупости!.." - даже стал он махать руками, будто отбивался от мух или комаров.

За окном новое утро раздвигало сырой осенний туман. Иван без интереса наблюдал за деревней: кто-то нес от колонки ведро с водой, кто-то заводил чихающий мотоцикл, кто-то протирал глаза и зевал, стоя в тапочках у ворот своего дома. Мальта жила так, как, видимо, единственно и могла теперь жить сонно, одиноко и печально-отстраненно от большого неспокойного мира, который напоминал о себе лишь только постуком колесных пар и свистом проносившихся мимо за сосняком железнодорожных составов.

"Ищу себя? Не позднехонько ли, молодой человек, когда зашкалило уже за сорок? Ох уж мне это вечное русское нытье и недовольство собою!.. А как любовно рассказывала тетя Шура о моей матери! Да, да, забыл я о матери, просто забыл! И про отца забыл, и про отчима. Умерли они, и для меня - будто и не было их на свете. Жил в беспамятстве - так получается? Нет, нет: конечно, вспоминал, но как-то походя, на бегу, будто о чем-то постороннем и случайном".