— Тварь жива, — продолжил Родерик.

— Не сдохла? — голос третьего дозорного, того, что смотрел в темноту. — Как это — не сдохла?!

— Она идёт сюда.

Пауза. Ветер взвыл над башней, швырнув в лица снежную пыль. Факел затрещал, пламя заплясало.

— Как… как быстро? — Дитрих сглотнул.

— Не знаю. Час. Может, меньше, может больше.

Седой дозорный поднялся на ноги.

— По регламенту… — начал сержант, голос ровный, привычка брала своё. — При угрозе замку — три длинных сигнала, при гибели командующего…

— Знаю, — оборвал Родерик. — Делай.

Сержант кивнул, повернулся к третьему дозорному.

— Рог. Три длинных. Сейчас.

Тот сорвался с места. Через несколько мгновений низкий, протяжный звук разорвал ночь — рёв сигнального рога, от которого вибрировал воздух. Один сигнал, второй, третий.

Враг у стен. Собаки начинали лаять, где-то хлопали двери.

— Гонец, — сказал Родерик. — В замок, к сенешалю. Совет… должен собраться.

Сержант снова кивнул.

— Дитрих, бегом — разбуди сенешаля, скажи — экстренный сбор. «Чёрный грифон». Понял?

Молодой кивнул, бледный как мел.

— Да, сержант. — Он на мгновение замешкался. — А… а моя семья? Они в Нижнем городе, я…

— Потом, — отрезал сержант. — Сначала долг. Беги.

Дитрих сорвался с места и исчез в проёме лестницы, шаги загрохотали по ступеням — вниз, вниз, вниз. Сержант вернулся к Родерику, присел снова, прижал тряпку к ране под доспехами.

— Халвор? — спросил сержант тихо. — Вернер? Эрих?

Имена людей, которых он знал.

Капитан лишь промолчал.

Рог замолк — тишина после него казалась оглушительной.

— Сколько выжило? — голос сержанта ровный, но Родерик слышал трещину.

— Никто. Я… оторвался. Бежал.

Слово царапнуло горло сильнее, чем холодный воздух. Капитан бежал.

— Вы донесли весть, — сказал сержант. — Это важнее.

Родерик не ответил. Третий дозорный вернулся от рога, встал рядом.

— Что теперь, сержант?

— Оставайся на посту. Увидишь движение — бей короткие сигналы. Понял?

— Понял.

Сержант повернулся к Родерику.

— Капитан, вам нужен лекарь. Мы отведём вас в…

— Нет.

Слово вырвалось резче, чем капитан хотел, сам удивился силе собственного голоса — откуда что взялось.

— Нет. Я сам иду в замок.

— Но вы ранены! Гонец уже побежал, совет соберётся, вам не нужно…

— Гонец передаст слова. — Родерик упёрся рукой в парапет, попытался встать. Ноги подломились. Сержант подхватил его под локоть. — Я должен передать… остальное.

Сержант смотрел на него долгим взглядом, потом медленно кивнул.

— Понимаю.

Капитан Родерик понимал: гонец — мальчишка с бледным лицом, расскажет факты. Барон мёртв, тварь жива, а враг идёт. Но он не расскажет, КАК это было, не покажет масштаб катастрофы, не объяснит, что клинок торчит в ядре и продолжает работу, но тварь всё равно движется. Не расскажет все ценные сведения, которые так нужны.

И главное по регламенту, при гибели Барона военное командование переходило к капитану гвардии.

К нему.

— Помогите встать, — сказал Родерик.

Сержант молча подставил плечо, капитан оперся на него и поднялся на ноги.

Родерик посмотрел на город, раскинувшийся внизу — заснеженные крыши, узкие улочки, редкие огоньки в окнах. Дым поднимался из труб, тёплый и домашний.

Рог тревоги прозвучал всего минуту назад — сейчас по всему городу зажигались новые огни, люди просыпались, выглядывали в окна, спрашивали друг друга, что случилось. Скоро начнётся паника.

Родерик смотрел на мерцающие точки света и думал о доме.

Речной Переулок. Узкий проулок у старого фонтана, давно пересохшего. Двухэтажный дом с красной черепицей — единственный на улице, потому что Родерик сам купил эту черепицу десять лет назад, когда получил повышение до сотника. Жена смеялась, говорила, что он транжира, Капитан отвечал, что его семья заслуживает лучшего.

Там, за окнами, сейчас спала его дочь. Восемь лет. Косички, которые вечно торчат в разные стороны, и смех — заразительный и звонкий, от которого таяло что-то внутри.

«Папа, когда ты вернёшься?»

«Скоро, дочка. Скоро.»

Рядом комната сына. Четырнадцать лет, гордый и упрямый, мечтает стать Грифоном. Каждый вечер тренируется во дворе с деревянным мечом, бьёт по мешкам с соломой, пока руки не заноют, очет быть как отец.

И жена, её тяжёлый взгляд при каждом прощании — молча, без слов, потому что женщина знала, что однажды муж может не вернуться.