И так не очень яркий свет матовых плафонов померк ещё больше, погрузив салон в уютный сумрак.

– Иди-ка сюда.

Женщина встала, прошла в середину и присела у окна, приглашающе похлопав по сиденью рядом с собой. Света подошла, села. Ей было интересно.

– Ты имей в виду, – сказала кондуктор, – за окнами – не погода, за окнами – настрой твоей души. Оттого, кто-то окунается в разноцветье на осенних ярмарках, где ручьи золотой пшеницы сливаются в неспешные потоки, текущие к мельничным жерновам. А кто-то в чертогах ледяной королевы поднимает в честь хозяйки бокал тёмного хрусталя с коктейлем из стужи и вьюг. Или в звёздном шлейфе Млечного Пути вдруг видится опахало галактик с мириадами крошечных солнц. Пожалуй, ты нам подходишь.

– Что? – не поняла Света. – Куда я подхожу?

– Нам, – сказала кондуктор. – Диспетчерской Осени.

Она внимательно смотрела на Свету.

– Э… – Света не знала, что сказать. – Только осени?

– Только осени. Ты же к нам села. А вполне могла попасть в кабинку колеса обозрения Диспетчерской Летнего Разноцветья.

– Это как? – удивилась Света. – Я в трамвай садилась, какое же это колесо, да ещё обозрения? Как можно перепутать?

Женщина вздохнула. Терпеливо. И внятно сказала Свете, тщательно выговаривая слова:

– Всё это – настрой души. И если настроение озорное, проказливое, трамвай осени вполне может смениться плавными оборотами колеса, выносящими на обозрение летнее разноцветье. Или весёлые кораблики-льдинки помчатся наперегонки в капельном перезвоне, и в дробящихся этих брызгах весны вдруг проглянут замёрзшие картины теплеющего солнца.

– Или чарующий морозный звон застывшего под снегом соснового бора, – не удержалась Света.

– Я и говорю – наш человек, – кивнула кондуктор. – Очень многие, кстати, рвутся в Диспетчерскую Зимних Вьюг.

– А к вам меньше?

– Нет, конечно. Это я так…

– А почему вы говорите – Диспетчерские? Значит, есть ещё и Управление? Ну, общее?

– Ещё чего не хватало! – оскорбилась кондуктор. – Нет никакого управления, нечего нами управлять! Да и как вообще можно управлять душой или её порывом?

– Говорят – можно, – сказала Света из чистого упрямства. – А как вообще такое возможно? Сказка какая-то!

– А ты и вправду хочешь знать?

Света подумала.

– Н…нет, – сказала она неуверенно. – Не очень.

– Вот и ладушки.

Женщина встала, прошла к своему сиденью и открыла двери.

В салон вошла пара немолодых уже мужчин и встала на задней площадке.

– Проходите-проходите, – поторопила их кондуктор, проведя чекопечатающей машинкой у каждого над запястьем и выдав билет, – выход в переднюю дверь.

Трамвай дёрнулся, трогаясь и быстро набирая ход.

Ночная тишь за окном рядом со Светой вдруг сменилась отвесным горным склоном с ржавыми обрывками сухой травы. Сильный ветер снаружи подхватывал их, разлохмачивал и швырял высоко в распростёртую ширь к проступавшим, как в панорамной картине, чётко очерченным снежным пикам. Казалось, вагон мчится по гребню невидимой колоссальной волны, взметнувшейся в небо от подножья горного кряжа.

У Светы перехватило дух от восторга. Почудилось или нет: рядом промелькнули кабинки, как на колесе обозрения, в которых сидели смеющиеся люди. Но тут они снова въехали в сумеречную голубизну покрытого снегом озябшего озера и неторопливо двинулись по скованной морозом ледяной глади, дробя колёсам в искристые брызги звенящий лёд.

Те летели снизу вверх и, смешиваясь кристаллическими полотнищами, разворачивались взметнувшимися крыльями звёздной ночи с узором из вспыхивающих галактик.

– Как, по-твоему, – кондуктор, оказывается, вернулась и стояла рядом со Светой, – где им выходить?

– Откуда я знаю? – удивилась Света, невольно переводя взгляд на мужчин. Те устроились на переднем сиденье и зачарованно пялились в окно. У Светы возникло ощущение, что им и хочется сойти и, как говорится – «колется». – Хотя… – Она посмотрела наружу. – Может быть, здесь.

Стылость замерзшего озера сменилась зарождающимся тёплым утром небольшой улочки с островерхими двух- и трехэтажными домами, чьи первые этажи занимали кафе и магазинчики за широкими витринами. Кое-где из брандспойтов мыли серо-бежевую тротуарную плитку, но перед большей частью уже стояли легкие пластиковые столики и стулья, готовясь принять первых посетителей.

Света прислушалась к себе: что-то – убеждённость, знание, накатившее вдруг настроение – заставило сказать с полной уверенностью:

– Да. Здесь.

– А спрашивала, почему нам подходишь.

Кондуктор протянула Свете свой аппарат, не снимая, впрочем, его с кисти.

– Открывай двери. – Она ткнула пальцем в небольшую круглую кнопку сбоку.

Света послушно нажала.

Вагон остановился, открылись двери. Пассажиры вышли, кивками поблагодарив Свету и кондуктора.

– Понимаешь, – сказала женщина, когда колеса трамвая вновь застучали на стыках рельс, – некоторые не могут решиться, где им сойти. Или когда. Им и хочется сойти и боязно упустить то, что лежит за очередным поворотом. И наша, как раньше говорили, задача, помочь им в выборе. А это непросто. Да, непросто. Многие, собственно, большинство, не бывали практически нигде, кроме двух-трёх, в лучшем случае пяти-шести мест в целом мире. Я не имею в виду родные для каждого края, я как раз про дальние страны. И у каждого места своя прелесть для разного времени. А человеку хочется и всего и сразу. И в небо тянет, и посидеть хочется с любимой женщиной в обнимку у речного плёса. И нужно не обидеть человека, не погасить его душевный настрой, иначе – зачем он нужен, наш трамвай осени.