Были костры у речки

Алы. Смеялась ночка.

Плыли по речке свечки

На голубых веночках.

Злые босые русалки

С белыми в лунь волосами

С лешим играли в салки,

Щёки ему кусали.

В ночь на Ивана Купалу

В чаще, от смеха звонкой,

В мокрой траве отыскала

Горсть чешуи девчонка.

Бутерброд

Принцесса заточена в башне из стали, стекла и бетона,

белеет лицо за окошками шестнадцатого этажа.

Принцесса давно не ждёт ни рыцаря, ни дракона,

и даже ни тонконогого, беспомощного пажа.

Она вышивает маки, да только никак не вышьет —

распятая ткань пылится, пожалуй, четвёртый год.

Принцесса проверит почту. Принцессе никто не пишет.

Принцесса вздохнёт тихонько и сделает бутерброд.

Кошки

A Sister Tabl

Я шла по дорожке,

Вертлявой дорожке,

Петлявой дорожке

Ничуть не спеша,

Как вдруг вижу — кошки,

Цветастые кошки,

Мурластые кошки

Поймали мыша.

«Послушайте, кошки,

Любезные кошки,

Чудесные крошки,

Я вот что скажу —

За эту пустышку,

За дохлую мышку,

Вам сотню без лишка

Рублей предложу!»

Хихикнули кошки,

Мурлыкнули кошки,

Мяукнули кошки:

«Хоть мы не враги,

Бери свои ножки

И дуй по дорожке,

Беги себе, крошка,

И нос береги!»

Луна из сыра

Златке

Что же ты ёжишься? Видимо, сыро?

Укрыть тебя нечем, вот ведь беда…

Знаешь, луна — да, на небе — из сыра,

Зелёного сыра и сладкого льда,

Знаешь, по сырным зелёным долинам

И сладким прозрачным ледовым холмам

Лунные лошади — белые спины —

Гуляют и сахарный щиплют туман,

В лунной чащобе лохматые ели

Пучки облаков, словно лён, теребят,

В лунном саду на лакричных качелях

Мальчишка сидит и глядит — на тебя.

Там, где

A Liberis

Там, где красавицы красные ленты

Дарят юнцам-лейтенантам,

Тучи приходят надбашенным фронтом —

Ливневым бунтом.

Там, где фламинго танцуют фламенко

В красной воде спозаранку,

Ветер играет фанданго на звонких

Ливневых струнках.

Усталость

В этой комнате все зеркала черны, как омут,

а оконные стёкла, пожалуй, ещё чернее.

Все игрушки давно мертвы или впали в кому

и принцесса лежит в углу, от тоски дурнея.

В этой комнате пахнет слежавшейся, древней пылью,

но следы моих ног босых исчезают сразу.

Тишину заполняет, как шёпот, шуршанье крыльев —

мотыльки составляют в углах бесконечный паззл...

В этой комнате очень давно на старинных пяльцах

вышивает игла крестом по канве усталость.

На зеркальном стекле, как след, отпечатки пальцев.

В этой комнате я как-то раз навсегда осталась...

Город

Розой упала багровая шаль

заката,

в окнах звеня древнейшей тревогой

крови.

Ночь начищает морозом свои

дукаты,

веками-тучами пряча глаза

коровьи,

а за подол её держится кроха-

город,

вшивый машинами и от весны

чумазый.

Чем-то он ей, сопливый и мрачный,

дорог:

старый надела на ручку фонарь

от сглаза.

Танцовщица