— Похоже, это тот же самый забор, — сказала мисс Реджис.

— Но с другой стороны. — Я потрогал доски, они были самыми обыкновенными.

— Здесь дурно пахнет, — сказал я. — С точки зрения топологии.

— Что это значит?

— Существует связь поверхностей, которая не изменяется при искривлении одной из них. Но мы видели две стороны одной плоскости, не совершив достаточного количества поворотов. Кто-то становится небрежным; мы оказываем более сильное давление, чем им хотелось бы. Поэтому я хочу надавить еще сильнее.

— Зачем? Почему бы просто не возвратиться…

— А разве вам хоть чуть-чуть не любопытно, мисс Реджис? Разве вы хоть немного не устали от того человека, на другом конце веревочки, дергающего ее, когда-ему только вздумается? Не хочется ли вам самой потянуть за нее?

— Что мы будем делать?

— Забавно, — сказал я. — Эта стена могла быть из кирпича или бетона — или из стальной пластины. Но это всего лишь сосновые доски. Это выглядит почти как приглашение сломать их. — Я убрал револьвер и наклонился, чтобы проверить нижние концы досок. Щель под ними позволяла просунуть руку. Я потянул, дерево сначала сопротивлялось, но затем треснуло и сломалось. Я выбросил of ломившиеся куски и прошел через дыру в конференц-зал, который выглядел совершенно таким же, каким я видел его в последний раз — причудливая спиральная люстра и прочее.

— Мы все ближе, — сказал я.

Я прошел вокруг длинного стола к двери, через которую входил последний раз, потянул ее… и снова оказался в своем номере гостиницы со всеми его атрибутами; обоями, покрытыми пятнами, эмалированным тазом с отбитыми краями, сломанной роликовой шторой и пружинным матрацем. Дверь, через которую я проник в номер, в предыдущем воплощении была дверью ванной.

— Не удивительно, что эти парни вошли так запросто, — сказал я.

— Тебе знакомо это место? — спросила мисс

Реджис и вплотную подошла ко мне.

— Тут все и началось. Вся моя жизнь. До этого — ничего. Ни дома, ни прошлого. Только множество непроверенных предубеждений, которые необходимо проверить. — Я сделал шаг к двери в холл, она распахнулась, и покрытый перхотью человек ворвался в номер, держа в руках самый большой дробовик, который я когда-либо видел, направив его мне прямо между глаз. Дульный срез выглядел достаточно широким, чтобы в него можно было въехать на маленьком грузовике. Для того, чтобы убедить меня, что время слов прошло, никаких слов не потребовалось. Я прыгнул в сторону, когда дробовик загрохотал и отколол штукатурку на стене позади того места, где я только что стоял. Рыжеволосый что-то закричал, девушка заплакала, а я мгновенно подтянул ноги и стал поворачиваться, но пол, казалось, вздыбился подо мной, как палуба тонущего лайнера. Я замер и наблюдал, как завертелся и исчез потолок, затем другая стена — ничего особо зрелищного, обыкновенный приятный легкий аттравшон. Мимо проплыл Рыжеволосый, затем девушка, двигаясь уже быстрее. Я слышал, как она звала: «Флорин, вернись».

Довольно долго эти слова продирались сквозь серый туман туда, где раньше были мои мозги. «Вернись», — сказала она.

Это была неплохая мысль. Раньше я отправлялся в «путешествие», но, может быть, теперь мне не следует уходить — а стоит сражаться. Мир кружился, как вода в ванне, готовая к последнему долгому нырку в трубу, и неожиданно до меня дошло, что если я уйду с ней, в этот раз это будет навсегда.

Вдруг я почувствовал давление с одной стороны. Это подойдет в качестве пола. Я постелил его под себя, возвел- стены и крышу, удерживая их одним усилием воли, и рев стих, и мир прекратил кружиться. Я открыл глаза и увидел, что лежу на спине посреди величайшей в мире автомобильной стоянки.

Мертвенная, плоская, белая, как сахар, бетонная поверхность, разграфленная линиями на клетки со стороной в SO футов, простиралась до самого горизонта. Это все, что здесь было. Ни зданий, ни деревьев, ни людей. И небо цвета бледной сверкающей лазури, без облаков, без видимого источника света.

Голоса раздались с неба.

— …сейчас! Выполняйте аварийные процедуры, черт побери. — Это был пронзительный голос Носатого.

— Я пытаюсь… но… — Это Круглолицый.

— Сейчас не время для ошибок, ты, кретин!

— Я не могу… не получается…

— Эй, прочь с дороги!

— Говорю тебе, я включил стирающий контур! Ничего не произошло. Он…

— Что. — он? Не болтай, идиот! От него ничего не зависит! Я контролирую эксперимент!

— Ты? Действительно ты? Уверен? Ты уверен,

что нас не перехватили, не одурачили?

— Черт тебя возьми, отключи энергию! Все отключи!

— Я отключил, вернее, попытался. Ничего не произошло!

— Заткнись, черт тебя побери. — Голос Носатого сорвался на визг. В это же самое время боль ц моих кистях, лодыжках и груди поднялась до крещендо, огненные оркестры резали меня на части; и вдруг раздался гром, небо треснуло и упало, окатив меня заостренными кусочками, которые задымились и исчезли, а я лежал на спине, привязанный ремнями, и смотрел на прямоугольную бестеневую операционную лампу в маленькой комнате с зелеными стенами; человек, которого звал Носатый, нагнулся надо мной.

— Ну, черт меня побери, — сказал он. — И после этого он все еще жив!

Какой-то человек с седыми волосами в белом халате и человек с перхотью в пыльной спецодежде подошли и посмотрели на меня. Наконец кто-то отстегнул ремни и снял что-то с моей головы, Я сел, чувствуя головокружение, и мне протянули чашку с чем-то, что имело ужасный вкус, но, видимо, должно было помочь. Действительно, головокружение прошло, оставив мне в подарок тошноту, привкус во рту, тупую головную боль и боль в лодыжках, которая совсем не была тупой. Седой человек, которого звали, как я вспомнил (так вспоминают о давно забытых вещах), доктор Иридани, смазал каким-то бальзамом кровоточащие ранки. Остальные были заняты тем, что смотрели на показания приборов на большом, занимающем почти всю стену табло и тихо переговаривались.