Злые языки говорят, что в Кокон Вселенной я сбежал от преследовавших меня особ женского пола. Я намеренно не употребляю слово «женщины», поскольку в число упомянутых особ были включены (сам слышал!) Эпиромена, предсказательница с Дельты Волка, Рбанка, повариха с Беты Кормы, и даже Пупридагония, жившая в космическом вигваме на полдороги между Солнцем и Тетой Южного Креста. Только человек с исключительно извращенным воображением мог распространять слухи о моей якобы интимной связи с госпожой Пупридагонией — попробуйте сами совокупиться с существом длиной три с половиной километра, обладающим семьюстами конечностями и таким же количеством болтающихся на привязи желудочков. Если после такой попытки вы еще будете пригодны к употреблению даже в качестве дневного сторожа в борделе на Каппе Телескопа, то я должен сказать, что преклоняюсь перед вашими сексуальными возможностями. Короче говоря, я хочу изначально отместь все эти гнусные инсинуации — в моей экспедиции не было ничего, кроме научного любопытства. Я понимаю, что в наши дни, когда люди думают, в основном, о собственном благополучии, научное любопытство выглядит нелепым анахронизмом, и никто не хочет верить, что исключительно из-за жажды знаний нормальный человек способен отправиться туда, куда не только Макар телят не гонял, но даже сам Великий Ругатель Беня Бенгальский не посылал своих любимых врагов. В дни моей молодости все было иначе. Помню, когда я служил в зман-патруле, то любой из салаг способен был в обеденный перерыв просто из любопытства смотаться на часок-другой в Грецию времен Архимеда или Рим эпохи Кесарей. А сейчас первый вопрос, который задает молодой человек, если предложить ему поездку на Олимп времен Зевса и Юноны: «Сколько зеленых мне за это отвалят?» Под зелеными он, ясное дело, имеет в виду шекели, а вовсе не то, о чем вы, я уверен, подумали. За всю свою долгую жизнь я заработал немало зеленых, а потратил еще больше, и потому честно могу сказать: деньги — тлен. А вот узнать что-нибудь новое или, тем более, самому это новое создать — вот истинное счастье для космопроходчика! Если человек испытывает наслаждение, создавая новую жизнь, то можете представить, в какой экстаз можно впасть, создавая новый закон природы! Впрочем, нет, вы себе этого представить не можете, потому что никогда не были со мной в Коконе Вселенной. Идея зародилась в моем мозгу давно и была проста, как коровий катышек, пролежавший на солнце две недели. Судите сами. Работая в зман-патруле, я, бывало, забирался в прошлое на тридцать-сорок тысячелетий, а однажды в погоне за аргентинским диверсантом Бадашем отправился аж на триста миллионов лет назад, во времена динозавров. Мог бы, в принципе, сунуть свой нос в прошлое и на миллиард лет — вопрос тут только в подзарядке батарей и в том, чтобы диспетчер сидел спокойно и не пытался вытащить меня из прошлого с помощью аварийной системы возврата. Я лично знал человека, видевшего своими глазами, как на месте планеты Земля бурлил в космосе жидкий раствор протовещества — было это, как вы понимаете, пять миллиардов лет назад, а впечатлений этому свидетелю хватило на всю его оставшуюся жизнь. Но если можно отправиться на пять миллиардов лет в прошлое, то почему не на десять? А если можно на десять, то почему не на все двадцать пять? Вот тут-то и возникает противоречие. Невозможно (что за жуткое слово!) опустить зман-машину в колодец времени на двадцать пять миллиардов лет, потому что в то время нашей Вселенной еще не существовало. А был Кокон, который взорвался двадцать миллиардов и триста миллионов лет назад. В то время еще просто не было никакого времени, и потому зман-машины были так же непригодны для путешествий, как непригодны для полетов по воздуху велосипеды и мотороллеры. Может, поэтому до меня никто и не пробовал проникнуть в самую заповедную точку мироздания — самую странную, самую неизученную и самую привлекательную. Как-то я сказал себе: «Иона, ты уже побывал чуть ли не на всех звездах Галактики! Не пора ли совершить наконец свой геркулесов подвиг?» «Пора!» — ответил я на этот вопрос и принялся готовиться в дорогу. Перво-наперво я сказал всем знакомым, что ухожу в отпуск, и искать меня не нужно даже по сотовой галактической связи, потому что я все равно не отвечу. Потом я заявил своей жене Далии, что намерен недели две поработать в библиотеке Кнессета, поскольку хочу в начале осенней сессии внести законопроект о налоговых льготах для космических путешественников. У меня вылетело из головы, что я, в отличие от моего знакомого Нисима Кореша, вовсе не являюсь депутатом и потому предлагать законопроекты могу лишь стоя перед зеркалом. Далия, будучи женщиной здравомыслящей, мне об этом напомнила, испортив настроение на все время путешествия. Итак, решив отправиться в прошлое на двадцать миллиардов и триста миллионов лет, я прежде всего переоборудовал зман-машину (в просторечии машину времени) таким образом, чтобы автоматика прервала эксперимент, если Вселенной начнет грозить реальная опасность. Мне вовсе не хотелось, чтобы из-за моего любопытства перестал действовать, скажем, закон всемирного тяготения! Потом я запасся самой лучшей записывающей аппаратурой, чтобы оставить потомству точные данные о моем путешествии. И наконец я не пренебрег и продуктами питания, поскольку не имел ни малейшего представления о том, сколько времени придется мне проторчать в таком месте, где самого понятия времени не существовало. Как, кстати, не существовало и понятия пространства. Действительно, господа, о каком таком пространстве-времени можно говорить во Вселенной, сжатой в математическую точку без длины, ширины и высоты? Что будет при этом с телом космопроходчика Ионы Шекета, я не хотел даже думать. В конце концов, Амундсен, отправляясь на Северный полюс, тоже ведь понятия не имел о том, что его ждет в этой удивительной точке земного шара. Не говорю уж о Владимире Ульянове-Ленине, который, устраивая в тысяча девятьсот семнадцатом году революцию в России, знать не знал, чем это грозит всему еврейскому народу. Чем я хуже, скажите на милость? Я не знал, что ждет меня в Коконе Вселенной — ну и ладно, для того и отправляюсь, чтобы испытать это на собственной шкуре. Говорят, что, когда я нажал на кнопку старта, на половине Земли (от Метулы до Иоганнесбурга) полетели пробки. Не из бутылок шампанского, которые никто и не подумал открыть в честь моей экспедиции, а из распределительных энергетических щитов. И в результате на добрых два часа половина Земли осталась без электроэнергии. Впрочем, это мелочи, наука требует жертв. Я об этом не знал — моя зман-машина проваливалась в прошлое со скоростью два миллиона лет в секунду. Падать во времени мне предстояло почти три часа, и я принялся перечитывать «Введение в общую теорию относительности» Альберта Эйнштейна, бестселлер начала прошлого века. Книга давно устарела, и я взял я ее с собой только потому, что иначе пришлось бы прихватить «Умри со страстью» Долы Штеккер — почему-то только эти две книги лежали на моей тумбочке, когда я собирал вещи для моего путешествия. Зачитавшись (особенно увлекательным было описание тензоров четвертого порядка, свернутых по диагональным осям), я не заметил, как моя машина пронеслась через все века истории Земли, вывалилась в протопланетное облако, провалилась сквозь газовую туманность, еще не ставшую Солнцем, а потом оказалась в серой пустоте, поскольку ни звезд, ни галактик еще не существовало. Дурное предчувствие охватило меня, когда зман-машина достигла того момента, когда первичный Кокон взорвался, положив начало расширению Вселенной. Я поднял глаза от книги и понял, что все — дальше ехать некуда. Мы были в Коконе Вселенной. За бортом зман-машины не было ничего. То есть — совсем ничего: ни пространства, ни времени, ни материи, ни духа, ни даже объявления: «Проезд запрещен!» Не было света, тьмы, прошлого, настоящего и будущего. На какое-то мгновение (внутри машины время, естественно, текло своим чередом) я ощутил себя всемогущим Богом, парящим над бездною. Разумеется, я немедленно отбросил эти кощунственные мысли, мысленно попросив прощения у того, кто, возможно, создал Кокон Вселенной и собирался распорядиться этой своей игрушкой по собственному усмотрению. А я тут, понимаете, расселся и мешаю претворению замыслов. Какое-то странное томление охватило все мои члены без исключения. Я понимал, что от того, что я сейчас сделаю, что скажу и даже что подумаю, зависит будущее моего мира. Вот я щелкну пальцами, и, когда Кокон взорвется, электроны окажутся заряжены положительно, а не отрицательно. Или — я, к примеру, скажу «Эх, хорошо!», и это приведет к тому, что в будущей Вселенной у женщин окажется три груди вместо двух. Достаточно мне просто подумать «ну и духота», и много лет спустя на очередных выборах к власти придет левое правительство. Осознав неожиданно собственную значимость для судеб мироздания, я застыл в кресле, стараясь не совершать ни единого движения. Я прикусил язык, чтобы не сболтнуть лишнего. И я уставился в какую-то точку на потолке, чтобы мысли мои застыли в положении «смирно». И будь, что будет! Вы пробовали неподвижно сидеть, глядя в пространство и не думая ни о чем? Если вам это удавалось, то вам прямая дорога в индийские йоги. А я простой космопутешественник — человек действия и буйной фантазии. У меня немедленно зачесались все члены без исключения, но в неопределимом пространстве Кокона я совершенно не понимал, какой мой член где находится. А тут еще и в носу зачесалось. Я сдерживал себя сколько мог, но все же не выдержал, чихнул и… Вот в этот-то момент Кокон и взорвался, будто моего чиха ему недоставало, как недостает бомбе искры в детонаторе. Возникло пространство, и моя машина начала куда-то стремительно падать. Возникло время, и моя машина устремилась в будущее, нарушая все еще не сформировавшиеся законы природы. А я и подумать не успел о том, что надо, вообще говоря, о чем-нибудь подумать. Сработало реле возврата, и зман-машина грохнулась на свою площадку в лаборатории зман-патруля, откуда я не так давно начал свое путешествие. Я вылез из кабины, преисполненный сознания собственной значимости. — От какой малости зависит судьба мира! — сказал я подоспевшему дежурному оператору. — Если бы я не чихнул, Кокон Вселенной, возможно, никогда бы не взорвался! — Да? — философски заметил тот. — Но тогда и нас с вами не было бы, и вы не смогли бы отправиться в Кокон и чихнуть, и что тогда? Я посоветовал ему обсудить эту проблему в кругу семьи, а сам отправился в ближайшее кафе, чтобы за чашкой каппуччино восстановить в памяти это удивительное приключение.

Память ассоциативна, причем ассоциации выбираются, скорее всего, «методом тыка», и я никогда не знаю, что именно вспомнится мне, если я увижу красивую женщину или, допустим, книгу стихов Натаниэля Берлинера. Я это к тому говорю, что, взлетев с планеты Арамгорн я едва не врезался в спутник связи ОСМ-2у. Какие ассоциации могут возникнуть в связи с этим у нормального звездного охотника? Скорее всего, желание поругаться с диспетчером космопорта. А я в тот момент почему-то вспомнил давнюю историю, произошедшую со мной еще в те славные годы, когда я был молод, зелен и служил в Зман-патруле. Для тех, кто невнимательно следил за игривой непоследовательностью моих мемуаров, напоминаю: Зман-патруль — это организация, созданная в годы, когда колодцы времени были еще недоступны широкой публике и использовались только по особым распоряжениям специально созданного совета. У совета же были свои представления о том, какой должна быть последовательность событий в истории человечества. Скажем, то обстоятельство, что Россия в течение веков стонала под татаро-монгольским игом, нисколько не мешало членам совета спать спокойно. Но помню, однажды на совете вполне серьезно обсуждался вопрос: нужно ли послать зман-патрульного в Париж 1884 года и убедить Жюля Верна не писать известного романа «Гектор Сервадак»? Там, видите ли, выведен не очень-то приятный (мягко говоря!) образ еврея-коммерсанта, этакий новый вариант Шейлока, и зачем же засорять мировую литературу ненужными ей глупостями, а на великого французского фантаста навешивать ярлык антисемита? И послали бы патрульного, и потратили бы на это полмиллиона новых шекелей! К счастью, председатель совета профессор Алекс Фишман оказался большим любителем фантастики, а «Гектор Сервадак» был когда-то его настольной книгой. Фишман просто не мог себе представить, что любимый роман может лишиться хотя бы одной запятой! Экспедиция не состоялась, но вы представляете теперь, какими глупостями занимались члены совета на своих заседаниях? Впрочем, я отвлекся. Мне-то вспомнилась совсем другая история. Можно сказать, история любви. Помню, как сейчас: я служил в Тель-Авивском отделении, которое в целях конспирации называлось инвестиционной компанией «Брументаль». Никаких реальных инвестиций эта компания, естественно, не делала хотя бы потому, что вкладывать деньги в дела давно прошедших дней запрещала инструкция, а в дела нынешние вкладывать мог только последний дурак, не знающий истинную ситуацию в мировой финансовой системе. Итак, вызвало меня как-то голографическое изображение нашей начальницы госпожи Брументаль и сказало, оглядев так, будто собиралось продавать меня на аукционе по частям, причем ноги намерено было выставить по высшей цене, а голову предложить даром: — Гм… Шекет, все агенты в разъезде, больше некому, так что пойдете вы. Семнадцатый век, координаты в машине, машина на стенде, стенд в лаборатории, а лаборатория направо по коридору. Задание ясно? — Так точно! — воскликнул я и отправился. Полчаса спустя я понял всю сложность взваленного на меня задания. Во-первых, я вывалился из колодца времени прямо в приемную французского короля, имя которого за давностью лет начисто выпало из моей памяти. То ли Луи XV, то ли Луи XVI, то ли вообще кто-то из Генрихов. Я вспомнил все детали своего путешествия, но (проклятая ассоциативность памяти!) так и не сумел вспомнить, какой был на календаре год, когда я объявился в Лувре и понял из разговоров придворной шушеры, что мировая история грозит сделать кульбит. Дело в том, что Луи-не-помню-номера влюбился — при живой-то королеве! Ну, это, конечно, была не та проблема, из-за которой стоило гонять в семнадцатый век классного патрульного вроде меня. Проблема заключалась в том, что возлюбленная короля, по словам придворных, имела свойство проникать во дворец, минуя все патрули, гвардейцев и даже мушкетеров. То ее видели в карете на плас Пигаль, а минуту спустя она выглядывала из королевской опочивальни и говорила томным голосом: — Просьба не беспокоить. У нас с Луи тет-а-тет. Никто из придворных не мог понять, что происходит, и, естественно, странные способности королевской фаворитки все приписывали козням дьявола. Я слышал, пробираясь по узким коридорам Лувра к спальне Его величества, что некий кардинал хотел даже, пренебрегая опасностью, напасть на фаворитку после того, как она выйдет от Луи-какого-то, и врезать ей по макушке томиком Библии. Говорили, что это хорошо помогает, но особенно в двух случаях: если изменяет жена и — от головной боли. Поскольку оба случая к данному делу не имели отношения, неизвестный мне храбрец-кардинал так и не привел угрозу в исполнение. Во всяком случае, когда я добрался до двери в опочивальню, история еще не изменила своего хода, что я и сам видел по миганию красной лампочки на манжете моего придворного костюма. — Луи у себя? — спросил я дежурного офицера, чем-то похожего на актера Эфраима Зюсмана в роли д'Артаньяна. Тот резался в карты с гвардейцем в парадной форме, загородив ногами проход, проигрывал (только что он, судя по воплю, проиграл родовое поместье в Шампани) и потому ответил мне раздраженным тоном: — А пошел ты со своим Луи! Я принял совет буквально и вошел в опочивальню, переступив через офицера, который искал под стулом оброненную крапленую карту. В опочивальне горели десять свечей, и потому темень была соответствующая. На ложе что-то пыхтело: то ли Луи развлекался с фавориткой, то ли пускал пар детский паровоз производства кармиэльской фабрики игрушек. Пришлось добираться до цели ощупью — зажигать фонарик мне не хотелось, чтобы не изменить собственным неосторожным действием ход истории. Приблизившись к ложу и в темноте едва не разбив вдребезги ночную вазу, я услышал такой разговор, мгновенно возбудивший самые худшие мои опасения. — Любимая, — говорил мужской голос, — неужели ты действительно сможешь это сделать со мной? — Луи, — отвечала женщина, в голосе которой я расслышал, кроме иронии, еще и явно выраженный акцент жительницы Тель-Авива середины XXI века, — Луи, ты меня знаешь, я не бросаю слов на ветер. Если бы я знала, то принесла бы прямо сейчас, ну ничего, мой хорошенький, в следующий раз ты будешь, как этот твой… как его… шевалье Буладье. — О-о! — простонал с вожделением король Луи, и я понял, что было причиной его стенаний и что обещала ему нарушительница режима патрулирования времени. Проходя по коридорам Лувра, я не мог не слышать многочисленных рассказов о похождениях некоего шевалье Буладье, который за год с небольшим успел обслужить (и не по одному разу) всех женщин Лувра, Версаля и Тиюльри, исключая королеву, жену Луи. Похоже было, что сам Луи не способен был обслужить никого, и это обстоятельство (при наличии огромного числа женщин, мечтавших быть обслуженными) выводило монарха из себя, мешало управлять страной и вообще грозило мировыми потрясениями и изменением хода истории. Ибо вы ж понимаете: либо монарх работает на благо родины и народа, либо все его мысли направлены в некую, совсем не подобающую, область, вызывая уныние, меланхолию, депрессию и, как следствие, — войну с Испанией, причин которой историки будущего не смогут понять. По идее, я, будучи зман-патрульным, должен был арестовать даму как только она покинет пределы королевской опочивальни. Мне было совершенно ясно, что в постели с Луи возлежит какая-то из авантюристок середины XXI века, заполучившая в свое распоряжение туристскую модель колодца времени. Таким дамам нет дела до истории — помню, одну как-то достали из второго века до нашей эры, когда она пыталась соблазнить самого Эвклида и уговаривала его бросить геометрию ради плотских утех. Вы можете представить себе мир, в котором не существовало бы эвклидовой геометрии? Но, с другой стороны, дама, которая мурлыкала о любви с Луи-каким-то, собиралась спасти короля от… гм… не очень приятной слабости. И если она выполнит свое обещание, то ведь кое-что и королеве перепадет. Глядишь, и наследник во Франции появится, а это совершенно необходимо для истории. И я решил выждать. Полчаса спустя, когда догорели свечи и в опочивальне нельзя было разглядеть даже собственного носа, дама перестала пыхтеть и сказала: — Луи, мне пора. Не огорчайся, завтра все будет в порядке. — А это средство… — в голосе короля звучала тревога. — Оно не дьявольское? У меня не будет проблем с Его преосвященством? — Ни в каком разе! — воскликнула дама, и я услышал, как она направилась в дальний угол комнаты. Наверняка вход в колодец времени помещался именно там, и я бросился следом, стараясь остаться незамеченным. В отличие от дамы, я умел и падать, и подниматься по колодцу, не теряя координации движений. Поэтому, когда мы оказались на улице Алленби в 2023 году, я сразу рванул за угол, пока женщина приходила в себя после зман-переноса. Я был прав, конечно: это была особа лет тридцати, готовая ради приключений плоти помочь не только Луи-какому-то, но даже самому Аттиле, который, говорят, тоже был не очень силен по женской части. И последующие поступки женщины я мог предсказать без усилий: она отправилась в аптеку, купила несколько упаковок «Виагры-тетрис», после чего позавтракала в кафе, задумчиво глядя по сторонам и не замечая моего внимательного взгляда. Я не хотел сам принимать решение и позвонил голографическому изображению госпожи Брументаль. Изложив обстоятельства дела, я ждал распоряжений. — С одной стороны, — сказало изображение, — налицо явное нарушение режима зман-переноса, и женщину нужно немедленно арестовать. Но с другой стороны, если не дать ей осуществить задуманное, то у короля Франции не родится наследник, а этого мы тоже допустить не можем. Вывод: пусть она доведет дело до конца, а потом вы, Шекет, арестуете ее. — Именно такой вариант я тоже считал оптимальным, — скромно сказал я. Господа, я человек действительно скромный, извращениями не страдаю и потому даже наблюдать не стал, как нарушительница кормила «виагрой-тетрис» короля Франции. То, что происходило потом, меня интересовало еще меньше. Я ждал даму у колодца времени и арестовал, когда она вернулась в XXI век. — Ха! — сказала она, когда я предъявил ордер. — Сколько мне грозит? Месяц тюрьмы! Это будет месяц воспоминаний! — Вспоминайте, — разрешил я. — Это не возбраняется. Только один вопрос: под каким именем вы охмурили Луи-как-его-там? Мне это нужно для протокола. — Меня звали маркиза де Помпадур! — гордо заявила женщина и отправилась отбывать наказание, будто Жанна д'Арк, взошедшая на костер. Кстати, с Жанной у меня тоже связаны любопытные воспоминания, но это уже другая история.

Странно. Почему мне вдруг вспомнилось событие далекой юности — посещение Орлеанской девы? За бортом моего звездолета вращался спутник связи ОЕ02, автоматика готовила корабль к швартовке, я совсем недавно покинул странную планету Арамгорн — казалось бы, к чему мне было вспоминать одно из первых своих заданий в Зман-патруле, тем более, что выполнил я его, хотя и с усердием, но не могу сказать, что с большим успехом. Почему мне вдруг вспомнилась Жанна д'Арк? Может потому, что созвездие Фурии, самое яркое в небе Арамгорна, напоминало стилизованную букву J, первую букву имени этой странной девушки? Не знаю. Воспоминания о госпоже д'Арк нахлынули с такой силой, что мне ничего не оставалось, как поддаться им и окунуться мыслями в то славное время, когда вездесущее изображение госпожи Брументаль поручало мне самые дурацкие и никому не нужные задания. Действительно, зачем Зман-патрулю было вмешиваться в ход французской истории и отыскивать в забытой Богом деревне придурковатую девицу по имени Жанна? Ну победили бы англичане французов, а не наоборот, нам-то, евреям, какая разница? Именно этот вопрос вертелся у меня на языке, когда я выслушал полетное задание из уст голографического портрета моей начальницы. Я запомнил все от слова до слова и, естественно, ничего не стал спрашивать — субординация прежде всего, а приказы не обсуждаются. Вы когда-нибудь бывали во французской деревне XV века? Знаете, что сводит с ума зман-патрульного, тем более, если он происходит из приличной еврейской семьи? Запах! Пахло чем-то неопределимым, но зато сильно. А мне нужно было найти девицу по имени Жанна и сказать ей пару теплых слов. Я проверил, правильно ли подвешен у меня на груди мыслетранслятор и точно ли сфокусирована камера искажающих полей. Ведь меня никто не должен был увидеть! Кстати, приборчик этот к шапке-невидимке, с которой его путают неучи, не имеет никакого отношения. Он вовсе не делает человека невидимым в физическом смысле, но всего лишь внушает всем окружающим, что на зман-патрульного не следует обращать внимания. Идет себе, ну и пусть идет, а вам, мол, без разницы. Некоторые гипноизлучению не поддавались, так они потом говорили, что видели призрак. Я нашел Жанну в коровнике — войти внутрь мне не позволило мое тонко организованное обоняние, я остановился на пороге и подумал: «Послушай, Жанна, у меня к тебе дело. Тут, понимаешь, англичане хотят прибрать к рукам твою родину, и кто-то, насколько мне известно, тебе уже нашептал, что без тебя французы в этой борьбе не выстоят. Верно я говорю?» Жанна подняла голову и оставила в покое корову, которую она доила второй час и, по-моему, давно выдоила не просто досуха, но вообще до той стадии, когда бедное животное становится похоже на рыбу-камбалу. — Ах! — сказала будущая героиня Франции. — Господь надоумил меня, и сам король скоро приедет, чтобы благословить меня на подвиг ратный. «Король молод и полюбит тебя. А любовь никогда ни к чему хорошему не приводит. И тебя любовь доведет только до костра, а там и бросит, и на костер тебе придется идти самой, а ты знаешь, как это неприятно?» — Костер? — спросила Жанна, глядя, естественно, не на меня, а куда-то в узкое оконце, откуда падал косой солнечный луч. — За любовь к родине и к своему сюзерену можно пойти и на костер! Господи, до чего довели девушку! В отличие от бедной Жанны, я точно знал, что голос, звучавший время от времени в ее голове, принадлежал Огюсту Вальдену, нашему конкуренту из Зман-патруля (или, как там говорили патруля Времени) Французского отделения Общества спасения истории. «Так ведь жарко и кости будет ломить!» — предупредил я. — Готова вынести любую муку! — заявила эта спасительница отечества. «Есть предложение, — бодро подумал я, не понимая по молодости лет, что тон мысли имеет в разговоре с подобными экзальтированными особами решающее значение. — Послушай меня, Жанна, и ты спасешь не только Францию, но весь род людской». Заткнуть мне рот, как вы понимаете, Жанна не могла, хотя и сделала бы это с большим удовольствием — я это прочитал на ее лице и, думаю, не ошибся. «Тот, кто подвигнул тебя на спасение Франции, — продолжал думать я, вовсе не Творец Вселенной, а такой же сотрудник патруля охраны Времени, как и я. У него свое задание, а у меня свое. Выбор же остается за тобой, ибо выбор всегда остается за женщиной, и тебе это прекрасно известно!» — Какой выбор? — нахмурилась бедная Жанна, до сегодняшнего дня умевшая выбирать лишь парней, с которыми плясала на деревенских праздниках. «Выбор между любовью короля Карла VII и любовью простого еврея из Иерусалима». — Иерусалим! — в экстазе воскликнула Жанна. — Гроб Господень все еще в руках неверных, и я возглавлю новый крестовый поход после того, как Франция одолеет Англию! «После того, как Франция одолеет Англию, — напомнил я, — тебя поведут на костер. Так что выбирай сейчас. Но имей в виду: любовь короля недолговечна, и сердце его склонно к измене, как ветер мая». Сравнение было из другой оперы, но я об этом не подумал. Жанна прислушалась к чему-то внутри себя, а потом сказала: — А тот, другой, он тоже великий король? «Он простой ремесленник, — признался я. — Но в нем спит полководческий гений. Только он способен собрать войско, поднять евреев на восстание против басурман, свергнуть власть сарацинов и вернуть евреям Иерусалим и все оккупированные территории. Только он!» — А я? — прошептала Жанна. «Да, ты! — мысленно воскликнул я, все больше входя в роль архангела. Только ты можешь разбудить гений этого еврейского полководца! Оставь в покое Францию, под английским игом ей будет совсем не плохо. Отправляйся в Иерусалим! Явись перед Пинхасом…» — Его зовут Пинхас… — прошептала Жанна, и я почувствовал ее внутреннее сопротивление: имя ей не понравилось. Мне оно, честно говоря, тоже было не по душе — лучше звучало бы Моисей или Соломон, но тут уж что есть, то есть. «Его зовут Пинхас Бен-Мордехай, — подумал я, — и он ждет тебя. Явись пред ним, и он полюбит тебя. А полюбив тебя, он поймет, что должен совершить ради тебя великий подвиг. И подвигом этим будет освобождение Иерусалима…» — Пинхас спасет Гроб Господень! — воскликнула Жанна. «Как же, держи карман, — подумал я совершенно машинально. — Зачем евреям спасать какой-то гроб? Иерусалим Пинхасу нужен, чтобы ждать там пришествия Мессии, не того, в которого верят христиане, и ты, Жанна, тоже, но другого, настоящего!» Вы видите, каким я тогда был молодым идиотом? Я не умел даже собственные мысли держать в узде, думал все, что приходило в голову! Я совсем забыл в тот момент, что не слова мои, сказанные вслух, слышит Жанна, но именно мысли, которые звучат в ее голове. — О чем ты говоришь мне? — со страхом воскликнула Жанна. — Ты дьявол! Уйди от меня! И она протянула в мою сторону (интересно, как она догадалась, где я стою?) свой нательный крестик, воображая, что эта вещица способна лишить разума зман-патрульного. Но я уже осознал свой промах и поспешил исправить ошибку: «Пинхас полюбит тебя так, как не способен полюбить король Карл! Пинхас спасет Иерусалим, а ты спасешь Гроб Господень и привезешь его в Авиньон. Может, ты даже станешь Папой!» А что, почему нет? Был же женщиной один из Пап по имени Климент, Жанна тоже могла — при ее-то упорстве! — добиться высшего сана. Особенно, если аргументом станет гроб, привезенный из Иерусалима и выставленный на обозрение в Авиньонском храме… — Папой… — прошептала Жанна и наверняка увидела себя в этот момент сидящей на престоле главы христинской церкви. «Да, — поспешил я закрепить наметившийся успех, — ты станешь Папой, а супруг твой Пинхас станет царем Иудейским, и еврейский народ вернется на историческую родину, и не будет изгнания из Испании, и не будет погромов в России, и не будет страшной Катастрофы, и все это сделаешь ты, Жанна. И всего-то нужно тебе совершить паломничество в Иерусалим, а не поддаваться на уговоры короля Франциска и не идти освобождать Францию от английского нашествия». — Пинхас, — прошептала Жанна. Вот не нравилось ей это имя, и все тут! От какой мелочи зависит любовь женщины! Она этого Пинхаса еще в глаза не видела, но уже сомневалась, стоит ли он ее любви. То ли дело — Карл VII, тем более, что он уже король, а Пинхас еще только будет. Может быть. От моих дальнейших слов зависело будущее Палестины и еврейского народа. Нужно было найти самые точные мысли, самые верные интонации, а был еще молод и… И задание я завалил, сказав, точнее — подумав: «И вообще, ты на себя бы в зеркало посмотрела. Нужно будет еще этого Пинхаса уговаривать, чтобы он в тебе увидел пророчицу, а не доярку». Я тут же отрекся от сказанного, но было уже поздно. — Ах, уговаривать! — воскликнула Жанна. — Никого и никогда! Нельзя! Уговаривать! Полюбить! Меня! О Господи, тоже мне, Клеопатра… Впрочем, все женщины ведут себя одинаково, когда им намекают, что они не очень-то красивы. — Никогда! — Жанна схватила ведро, полное парного молока, и швырнула его через весь коровник в мою сторону. — Ни за что! Уж лучше этот тощий Карл, чем твой Пинхас! Дьявол! Искуситель! Бедная девушка впала в состояние аффекта, у нее вот-вот мог начаться приступ эпилепсии — так, во всяком случае, показывал мой нательный диагност. Продолжать беседу было бессмысленно, и я вошел в колодец Времени, думая о том, что за проваленное задание изображение госпожи Брументаль немедленно уволит меня в запас под дружные аплодисменты членов попечительского совета. Каково же было мое изумление, когда, доложив о неудаче, я услышал: — Отлично, Шекет, отлично! Вы в точности выполнили поручение! — Но… - пробормотал я. — Я должен был переправить Жанну в Иерусалим, чтобы… — Чепуха! — воскликнуло изображение госпожи Брументаль. — Не было в те годы в Иерусалиме никакого Пинхаса. А истинная цель задания была в том, чтобы Жанна пришла к твердому убеждению, что этот дурачок король Карл VII достоин ее любви. Вы просто еще не знаете женщин, дорогой Шекет. Наш эмиссар два месяца внушал Жанне голосом Творца, что она должна полюбить короля и спасти Францию. Она все сомневалась, а тут явились вы, наговорили глупостей, вот тогда-то Жанна и поняла, в чем ее назначение в жизни. Теперь она пойдет на костер с улыбкой на лице, как говаривал российский министр Грачев, правда, в другое время и при других обстоятельствах. — Идите, Шекет, — продолжало изображение госпожи Брументаль, — идите, вы получаете повышение по службе. Я и пошел. Скажу честно, воспоминание о том, как я охмурял Жанну д'Арк, всегда было мне неприятно. Знаете, почему я вспомнил о том давнем эпизоде, когда подруливал на зведолете к спутнику связи в системе Арамгорн? Теперь я это понял: спутник имел форму крестика, очень похожего на тот, что висел на шее у Жанны.

Я уже говорил, что не люблю странное свойство памяти подсовывать в самые неожиданные моменты совершенно ненужные воспоминания и ассоциации. Для чего, собственно, человеку память? Чтобы помогала пользоваться прошлым опытом и принимать верные решения. А если память не желает делиться необходимымой в данный момент информацией, предлагая воспоминания, не имеющие к делу никакого отношения? Я служил в зман-патруле то ли три, то ли четыре месяца (вот вам пример, когда память не желает подсказывать точное число) и начал уже привыкать к постоянным скачкам из настоящего в прошлое и обратно. Едва я вернулся то ли из Древней Греции, то ли вообще из Египта времен Четвертой династии (о Господи, сегодня память просто объявила забастовку!), как был вызван в кабинет начальства, и голографическое изображение госпожи Брументаль, внимательно оглядев меня с головы до пят, сказало томным голосом: — Шекет, вами довольны. Но то обстоятельство, что вы работаете исключительно в средних веках, а то и в более ранние эпохи, отрицательно сказывается на вашем опыте зман-патрульного. Следующее задание будет особым и сложным: вам предстоит отправиться в Россию тысяча девятьсот двадцать третьего года и воспрепятствовать деятельности апарайской агентуры. Задание ясно? Попробовал бы я сказать «нет»! Апарайская агентура — это серьезно, господа. Вообще говоря, сведения об этой цивилизации отдел безопасности всегда держал в секрете, но я попробую приоткрыть тайну — ведь вы не узнаете от меня не только координат Апарая в Галактике, но даже названия планеты: Апарай, как вы понимаете, — всего лишь псевдоним. Так вот, апарайцы, внешне очень похожие на людей (отличаются они только расположением аппендикса, но кто же в обыденной жизни способен углядеть эту разницу?), постоянно вмешиваются в нашу историю — во всяком случае, вмешивались до тех пор, пока Договор 2076 года не положил конец этим пиратским наскокам. А нам, зман-патрульным, приходится тратить уйму времени, отслеживая действия пришельцев и не позволяя им делать из истории человечества цирковое представление. Как-то апарайцы надумали потренироваться в построении коммунистического общества. Тренировались бы на себе, но они предпочли вынести эксперимент в космос, на Землю. Нет, я не имею в виду попытку построения коммунизма в России, это совершенно другая история, и здесь апарайцам был дан лично мной надежный отпор. Об этом я расскажу ниже, а опыт по созданию коммунистической общины они все-таки осуществили. Было это, кто не знает, в XVIII веке — апарайцы провели агитацию среди нескольких индейских племен в Южной Америке, и те обобществили все, что возможно, начав, естественно, с женщин. Денег у них отродясь не было, так что и отменять было нечего. Выдвинули лозунг «от каждого по способностям, каждому по потребностям» и стали жить согласно моральному кодексу строителя коммунизма. Зман-патруль вмешался, когда коммунистической общине было 74 года от роду и бедные индейцы никак не могли понять, чем они, собственно, занимаются. Проблему решил агент Моти Эренфест — ему удалось опознать апарайского резидента и разоблачить его перед советом старейшин. Не спрашивайте, как происходило разоблачение — это служебная тайна, которая даже мне не известна. Во всяком случае, индейцы прогнали апарайца в джунгли, Моти Эренфеста хотели вздернуть на лиане, но он вовремя свалил в колодец времени, а коммуну в тот же день отменили и всех женщин мужчины, естественно, разобрали по праву сильного. Странно в этой истории то, что просуществовала индейская коммуна именно 74 года — ровно столько, сколько прожила советская власть. Может, это всеобщий исторический закон? Впрочем, я несколько отвлекся от темы — память, как вы понимаете, опять играет со мной, как кошка с мышью. Итак, отправился я в Москву 1923 года с заданием не позволить апарайским агентам привести к власти товарища Льва Давидовича Бронштейна (он же Троцкий). Замысел наших врагов был ясен. Апарайцы не любили человечество, но больше всего они не любили евреев, хотя и не понимали, чем средний еврей отличается от столь же среднего папуаса с кольцом в носу. Но разве для межзвездного антисемитизма нужны какие-то разумные причины? Так вот, они хотели изменить историю России, привести к власти Троцкого, а тот стал бы насаждать казарменный коммунизм, и всем было бы плохо, а обвинили бы евреев, и начался бы русский бунт, бессмысленный и беспощадный, и всех евреев в России извели бы под корень — Троцкого в первую очередь. По плану Льва Давидовича должен был застрелить начальник его личной охраны товарищ Поскребышев. Прибыв в столицу Советской России, я прежде всего отправился в резидентуру зман-патруля и встал на учет у нашего резидента Осипа Финкеля — он держал в Москве парикмахерскую и стриг, говорят, даже жену самого товарища Ворошилова. — Трудно вам будет, Шекет, — вздыхая, сказал Финкель. — Я здесь уже пятый год резидентствую, с самой, можно сказать, революции, и до сих пор не смог выявить ни одного апарайского агента. Самое надежное было бы — вскрыть и посмотреть, где у него аппендикс. Но я ведь парикмахер, а не хирург! Вот если бы их можно было отличить по прическе… — Есть способ, — сказал я. — Попробую разобраться методом ультразвуковой дефектоскопии. Хороший метод, но я никогда прежде им не пользовался. Пропуск в Кремль мне выправило некое важное лицо в наркомате обороны — Финкель пообещал этому лицу, что будет стричь его вне очереди, и тот не смог устоять. Напустив на себя вид ходока, разыскивающего Владимира Ильича Ленина, я бродил по коридорам, всматривался в лица и прислушивался к разговорам. Сначала я решил, что апарайским агентом является товарищ Буденный — уж слишком громко он орал о роли товарища Троцкого на фронтах гражданской войны. Но просветив героя припасенным для этой цели карманным ультразвуковым детектором, я обнаружил, что аппендикс у товарища Буденного находится на положенном для человека месте, и перенес свои подозрения на товарища Бухарина. Подобраться к Бухарину со своим детектором мне удалось только вечером следующего дня, и я был вынужден разочарованно отступить. Честно говоря, одно время я грешил даже на самого Ленина. Почему нет? По-моему, только апарайскому агенту могла прийти в голову гениальная идея устроить мировую революцию в одной, отдельно взятой стране. Но Ленин лежал больной в Горках, допускали к нему только близких людей, и прощупать детектором аппендикс вождя мирового пролетариата не было никакой возможности. Проваландавшись неделю и обнаружив, что у восьми процентов членов советского правительства вообще нет аппендикса, я уже готов был сдаться и привести в действие второй вариант плана — а именно, перейти от поиска апарайского агента к уничтожению последствий его возможной деятельности. Иными словами, подложить товарищу Троцкому яд в питье, чтобы раз и навсегда избавиться от проблемы влияния евреев на мировую революцию. Вот тогда-то и случилось то, о чем я потом не мог вспоминать без содрогания. В Кремле назначено было заседание военачальников, на котором должна была присутствовать вся верхушка власти, включая товарищей Сталина, Троцкого, Бухарина и так далее. Я, конечно, отправился к Финкелю и потребовал пропуск. Резидент охарактеризовал мою наглость нехорошим ивритским словом «хуцпан», но пропуск достал. Чтобы быть неузнанным в толпе военных, я нацепил форму командарма и отправился в Кремль. Согласитесь, что, если бы я надел форму рядового бойца Красной армии, меня остановил бы первый патруль. А командармов в те дни по кремлевским коридорам ходило столько, что они даже не здоровались при встречах, потому что не знали друг друга в лицо. В зале, где проходило заседание, яблоку негде было упасть. Впрочем, для яблок был уже не сезон, их и взять-то было негде. Я прошел в первый ряд, сел рядом с товарищем Микояном, который забрел на заседание от нечего делать, и принялся осматриваться. — Вы какой армией командуете, товарищ? — наклонился ко мне Микоян, пронзая меня острым армянским взглядом. — Чукотско-таймырской, Анастас Иванович, — отрапортовал я, очень надеясь, что двадцать седьмой бакинский комиссар не силен в географии. — Ага, — задумчиво произнес Микоян и приготовился задать новый вопрос, но от возможного конфуза меня спасло появление за столом президиума товарищей Троцкого, Блюхера и Тухачевского. Как только они заняли свои места, ультразвуковой детектор в моем боковом кармане завопил, как ворона, у которой из клюва выхватили кусок сыра. Однако! Апарайским агентом был кто-то из сидевших передо мной героев! Кто? Неужели Блюхер или Тухачевский? Товарищ Троцкий поднялся, чтобы начать речь, и я понял все коварство наших апарайских врагов. Агентом был именно Лев Давидович! Именно у него единственного в этом зале — аппендикс находился не на положенном месте. Ловко, однако, придумано! Объявить себя евреем, взять власть, понастроить в стране концлагерей, — одним махом решить все проблемы: и Россию развалить, и евреев из страны прогнать, и идею коммунизма раз и навсегда опорочить. Что я должен был сделать в сложившихся обстоятельствах? Стрелять в апарайца-Троцкого? Это исключалось, я все-таки был зман-патрульным, а не террористом! Вот тогда-то память и сыграла со мной злую шутку, которую я ей никогда не прощу. Сидя в первом ряду и сверля товарища Троцкого мрачным взглядом, я почему-то вспомнил о том, что в 1940 году этого типа зарубили ледорубом по приказу товарища Сталина. Значит, подумал я, нужно сделать ставку на Сталина, а он уж сам с Троцким разберется. Мне бы еще поднапрячь память и вспомнить о других делах Иосифа Виссарионовича, но время поджимало, и я огляделся в поисках усатой физиономии. Сталин сидел справа от Микояна, и место рядом с ним было свободно. Я немедленно и пересел. — Иосиф Виссарионович, — жарко зашептал я на ухо будущему генсеку, — вы знаете, какой компромат я могу вам представить на Троцкого? Компромата на Троцкого у Сталина и самого было достаточно, но кто же отказывается от дополнительного материала? Поговорили мы хорошо. Сталин остался доволен. Я тоже — мне казалось, что я отлично выполнил свою миссию. На следующий день Троцкого не пустили в Горки к Ленину, и я понял, что дело сделано, и мне можно возвращаться. Попрощавшись с резидентом Финкелем, я прыгнул в колодец времени и вернулся в кабинет госпожи Брументаль, чтобы доложить о выполнении задания. — Троцкий не стал генсеком, — бодро сказал я. — Апарайский агент обезврежен и в 1940 году уничтожен. — Да? — мрачно сказало изображение госпожи Брументаль. — По-вашему, Шекет, Сталин лучше? Вы хоть понимаете, что лишили Россию светлого будущего? Ведь зман-патруль не может вмешиваться в историю вторично — что сделано, то сделано! Только тогда я понял, что нельзя надеяться на память — она всегда подсказывает лишь то, что вредит делу. С тех пор я предпочитаю на память вообще не полагаться. Если я вспоминаю, что сегодня четверг, то непременно смотрю в календарь — вдруг сегодня на самом деле суббота?

У каждого человека есть свои секреты. Не то, чтобы нечто постыдное, о чем не хочется вспомнить. Иногда совсем даже наоборот — так и подмывает рассказывать всем и каждому, каким ты был героем, когда… Ан, нет, нельзя. В одном случае давал подписку о неразглашении, в другом — обещал другу (или подруге) хранить тайну, в третьем… А в третьем и сам не знаешь почему молчишь. Вроде и причин нет, и повод хороший подвернулся, чтобы рассказать все, как на духу, но что-то сдерживает. Нет, думаешь, сейчас не время. В следующий раз. Так со мной бывало неоднократно. К примеру, вы слышали от меня историю о том, как в зман-патруле обрабатывали Мохаммеда? Того самого, который написал Коран и заставил бедняг-курейшитов принять ислам? Не слышали вы эту историю, я и не сомневаюсь. Никакой секретности, кстати. «Рассказывайте кому хотите, — сказало мне изображение госпожи Брументаль, когда я вернулся из той экспедиции, — все равно вам никто не поверит». Именно поэтому я никому и не рассказывал — зачем сотрясать воздух, если твоей истории нет веры? Сегодня однако особый день. В созвездии Волопаса взорвалась звезда Гемма. Вспышка Сверхновой озарила Галактику, как писали в таких случаях авторы фантастических боевиков прошлого века. На самом деле на Земле этого события никто даже и не увидел, только астрономы в Ликской обсерватории зафиксировали вспышку гамма- и нейтринного излучения. О том, что Гамма Волопаса вспыхнет, я знал давно, как и все участники экспедиции в седьмой век. Но одно дело знать теоретически, и совсем другое… Так вот, вызывало меня однажды изображение госпожи Брументаль, главы спонсорской компании «Брументаль», под вывеской которой скрывалось израильское отделение партуля времени, или зман-патруля, как мы его называли. — Пойдете в Мекку, шестьсот тридцатый год, — сказало изображение. Найдете там некоего Мохаммеда, припадочного… — Того самого? — спросил я удивленно. — Пророка? — Когда вы к нему явитесь, — сказало изображение, недовольное тем, что его прервали, — Мохаммед еще не будет пророком, а всего лишь не очень молодых мужчиной, склонным к эпилептическим припадкам. — Ясно, — догадался я. — Задача: устранить Мохаммеда, пока он не… — Но-но! — угрожающе сказало изображение моей начальницы. — Что-то в вас кровь кипит, Шекет, не пора ли вам на повторную медкомиссию? Никакой самодеятельности, имейте в виду! Ваша задача не причинить Мохаммеду физический вред, а напротив, излечить его от недуга. Он должен стать совершенно нормальным человеком. Совершенно нормальным, ясно? — Ясно, — сказал я непонимающе. — С вами пойдет врач, — продолжало изображение. — Он будет заниматься лечением, а вы — прикрытием и охраной. — Охраной кого? Врача или пациента? — Обоих. Повторяю, ваша цель — излечить Мохаммеда. Став нормальным, он перестанет впадать в экстаз, перестанет видеть дурацкие сны и записывать их в виде сур Корана. Но учтите: возможны всякие варианты, действовать будете по обстановке. Когда говорят «действовать по обстановке», вопросы излишни — кто на самом деле знает, какая обстановка сложится в том или ином прошлом? Поэтому я сказал «понятно» и отправился выполнять задание. Врач оказалась миловидной женщиной лет тридцати по имени Алька Зельцер. Черные волосы, черные глаза, яркие губы, фигура Венеры и… Нет, я не влюбился, во время зман-патрулирования это запрещено, но держать свои мысли в узде стоило мне большого напряжения воли. — Рада, Иона, что именно вы будете участвовать в этой операции, — мило сказала Алька, пожимая мне руку. — Я слышала о вас много хорошего. Наверняка ведь обманывала, как все женщины! Что она могла слышать хорошего о человеке, чей стаж в зман-патруле исчислялся в то время тремя неполными стандартными месяцами? В колодец времени я бросился первым, Алька — следом. Вытащил я ее за волосы, потому что она едва не проскочила нужный год. В Мекке стояла жара, как в Тель-Авиве в середине августа. А на дворе был апрель, прошу заметить. Дом Мохаммеда мы нашли быстро, в городке каждый знал этого местного придурка, на которого показывали пальцем и говорили детям: «Будешь вести себя плохо, тебе боги так же накажут, как этого». Нас, собственно, интересовал сейчас не сам будущий пророк, но его жена Хадиджа, выполнявшая при муже функции отдела кадров. — Вот, — сказал я, когда Хадиджа вышла на порог, вытирая руки о фартук, это девушка, которую я хочу продать в твою семью. Пусть она будет новой женой Мохаммеда и принесет ему радость. Хадиджа критически осмотрела Альку, и самым большим моим желанием в тот момент было — взять мою спутницу за руку и увести в пустыню. Бог с ним, с заданием! — А ты кто такой? — недоверчиво сказала Хадиджа. — Никогда тебя прежде не видела? Откуда пришел? — Ахмад, ремесленник из Медины. Это моя сестра, и я знаю, что… — Понятно, — прервала меня Хадиджа. — Пусть твоя сестра пойдет на кухню, я погляжу, что она умеет. Моему мужу сейчас не так уж нужна еще одна жена, у него нас уже четыре, но девушка она ничего себе… Только пусть учтет: я здесь главная, мое слово — закон. — Конечно, конечно, — закивал я. Алька молчала, стиснув зубы. Ей, ясное дело, хотелось вцепиться Хадидже в волосы, но зман-патрульный должен сдерживать свои чувства. Я уж не знаю, приготовила ли Алька Зельцер такой обед, чтобы ублажить Мохаммеда, но Хадиджа осталась довольна, и мою спутницу взяли в гарем с трехмесячным испытательным сроком. Трех месяцев было достаточно для выполнения задания, но меня выводила из себя мысль о том, что приходилось делать Альке, оставаясь по ночам с Мохаммедом наедине. Я слонялся вокруг дома, рисовал в воображении самые гнусные эротические сцены и готов был разнести то крыло дома, где размещалась спальня будущего пророка. Однако в мои функции входила охрана объекта, а вовсе не морального облика коллеги. На третью ночь я обнаружил врага и понял, что имело в виду изображение госпожи Брументаль, когда требовало действовать по обстоятельствам. Я как раз следил за домом Мохаммеда в ночной бинокль, когда увидел, что к одному из окон крадется человек. Быстрый бросок, болевой прием, выворачивание рук… Передо мной стоял типичный представитель гуманоидной расы с планеты Биллизар — тощий, как жердь, и с непропорционально широким лицом. — Отпусти, Шекет, — прошипел он. Биллизарец даже знал мое имя! Значит, неплохо подготовился. Скрыв удивление, я сказал: — Ну-ка быстро: номер отдела, цель задания. — Ох! Да отпусти, не сбегу… Отдел номер шесть-одиннадцать… Так, это не наша система, в зман-патруле совсем иная нумерация. Значит, действительно конкурент. И чего же ему надо? — Цель задания, быстро, — повторил я. — Вкатить Мохаммеду новую порцию стимулянта… Ох, отпусти, руку сломаешь! — Какого стимулянта? Биллизарцы тоже хотят излечить Мохаммеда от эпилепсии? — удивился я. — Вам-то какое дело до земной истории? Вместо ответа биллизарец сделал подсечку, я не удержался на ногах, в следующее мгновение на мою голову обрушился свирепый удар тупым предметом, и я на какую-то долю секунды я потерял сознание. Очнувшись, я не увидел этого инопланетного негодяя — он успел скрыться и, боюсь, вовсе не в неизвестном направлении. О направлении как раз можно было догадаться спальня Мохаммеда. Недолго думая, я полез в открытое окно следом за биллизарцем и оказался в темном коридоре, куда выходили три закрытые двери. Из-за одной из дверей доносилась какая-то возня, потом я услышал звуки борьбы, чьи-то приглушенные восклицания… Вышибив дверь плечом, я ворвался в спальню будущего пророка. И что я там увидел? Мохаммед сидел на широкой постели полуголый, а точнее — в одних шароварах. Обе его руки были протянуты вперед и перевязаны в локтях; я узнал автохирургические диагностические повязки производства «Исрамед». Глаза Мохаммед закатил, а губах пузырилась слюна. Типичный эпилептический припадок. По идее, бедняга должен был сейчас кататься по полу и мычать, прикусив губу. Однако Мохаммед сидел спокойно и не реагировал на то, что творилось вокруг. Вокруг же творилось следующее. В центре спальни стояла в боевой позе Алька Зельцер, одной ногой она наступила на тощую руку биллизарского агента, а другой собиралась двинуть его в некое место, которое биллизарцы используют для производства детей мужского пола. — Стой! — крикнул я. — Только без членовредительства! «Брументаль» не захочет платить компенсацию, так эти биллизарцы нас с тобой по миру пустят! — Да? — недоверчиво сказала Алька, но агента отпустила, и тот с кряхтением поднялся с пола. — Он мне чуть весь курс лечение не испортил. Я сейчас как раз последний сеанс начала. К утру Мохаммед будет здоров — ни следа эпилепсии. А этот, — она кивнула в сторону биллизарца, который ползком хотел добраться до кровати, где сидел Мохаммед, — этот мне мешать вздумал. — У него задание такое, — пояснил я. — Биллизарцы всегда были антисемитами, ведь своих евреев на планете у них никогда не было. Им нужно, чтобы Мохаммед записал Коран… Тут мне в голову пришла некая мысль, и я повернулся к агенту: — Эй, приятель, — сказал я. — Это ведь ваш мыслеизлучатель внушал Мохаммеду суры Корана? — Наш, — морщась, пробормотал биллизарец. — И еще внушит, будь уверен! Ты думаешь, что, если Мохаммед не будет эпилептиком, он и Корана не напишет? Чушь. Эпилепсия — не причина, а следствие, ясно? — Ясно, — сказал я. — А ну-ка, быстро: где ты установил гипноизлучатель? И кто писал текст Корана? — Бить будешь? — деловито спросил агент, и я решительно кивнул. — Ох… Где установлен излучатель — не скажу, можешь бить. А текст Корана писали три наших академика в Институте ксенофобии. Тебе что-нибудь в этом тексте не нравится? — Мне в нем не нравится все, — мрачно сказал я. — И потому придется тебя взять в заложники. — Забирай свои приборы, — обратился я к Альке. — Тут все куда сложнее, чем кажется нашему начальству. Пусть оно само разбирается с этим биллизарцем. Через минуту Мохаммед лежал в постели и спал сном праведника, каковым он на самом деле не являлся. А мы втроем (биллизарца я привязал к себе за спину, будто рюкзак, и он там болтал ногами, стараясь пнуть меня побольнее) прыгнули в колодец времени. Вот, собственно, и вся история. Судя по тому, что Мохаммед все-таки записал суры Корана, госпоже Брументаль так и не удалось выбить из агента признание, где он активировал свой излучатель. Впрочем, в одном из отчетов, попавшихся мне на глаза, я прочел о том, что уже после смерти Мохаммеда экспедиция зман-патруля (жаль, что я в ней не участвовал) обнаружила под черепом пророка тоненький металлический проводок. Вероятно, это и был злополучный приборчик, а точнее — антенна, которую успел вживить биллизарец. Где-то на Биллизаре ученые из Института ксенофобии зачитывали написанные ими суры, а Мохаммед воспринимал это как голоса ангелов… Я считаю, что большего прокола в деятельности зман-патруля не было за всю его историю. Может, поэтому мне и не хотелось рассказывать, как мы с Алькой Зельцер пытались вылечить Мохаммеда от болезни, которая не имела к созданию Корана никакого отношения. А биллизарец провел много лет в тюрьме, и я однажды, уже уволившись из зман-патруля, навестил беднягу, чтобы извиниться за то, что, как выяснилось, сломал ему руку. Это было любопытное свидание, я услышал много интересного.

Уверен, что вы никогда не были в настоящей тюрьме. Не в том странноприимном доме, который называют тюрьмой простые израильтяне, а в настоящем пенитенциарном заведении, куда не каждого смертного посадят, а только тех, кто представляет особую опасность для человечества. Что такое тюрьма ХХI века? Это нечто вроде бывшего киббуца, где заключенные вкушают все блага цивилизации, кроме, конечно, блага свободно разгуливать по территории Соединенных Штатов Израиля. Тюрьму же для VIP — особо важных (читай — опасных) персон — разместили на астероиде Веста, который болтался без дела между орбитами Марса и Юпитера. Первое неудобство, которое испытывает здесь преступник — практически нулевая тяжесть. Даже для земного мафиозо это ужасное наказание — ни тебе сесть в кресло, ни виски нормально выпить. А для брукомирдов, привыкших к силе тяжести вдвое больше земной? Или для преступников с Арголы, на которой тяготение превышает юпитерианское? Да только услышав о том, что остаток жизни придется провести в невесомости, многие завязывают с преступным миром и вступают в партию взаимного спасения. Я уж не говорю о другом: в тюрьме на Весте заключенным не позволяют работать! Молиться и молитвой искупать грехи — это пожалуйста. К услугам осужденных священнослужители любых конфессий, практикующих в Галактике есть даже фирдонский монах, представитель религии, в принципе не признающей преступлений. Фирдонский орден с планеты Битмавк проповедует полную вседозволенность и потому о таком понятии, как право, не имеет ни малейшего представления. Так вот, фирдонцы на Весте есть, а ни одной, даже завалящей мастерской, где заключенные могли бы приложить свои таланты, нет и в помине. Кстати, нет там ни стерео, ни видео, ни театров в любой их ипостаси, не говорю уж о книгах даже в электронной версии — ничего этого заключенным не полагается. Во-первых, в чему? Во-вторых, содержание библиотек и телетрансляторов стоит денег, а на заключенных уже и без того потрачены большие средства. Утверждают, что лишение преступников любой информации входит в систему перевоспитания. Посидишь, мол, год без своего любимого сериала — взбесишься и начнешь вести себя примерно, чтобы пораньше выйти на свободу. А на свободе будешь вести себя примерно, помня о том, что тебя опять могут лишить любимого сериала — теперь уже на долгие годы. Так вот, свидание с биллизарским агентом мне разрешили не для того, конечно, чтобы сделать бедняге приятное после трех лет отсидки в одиночном вольере. Нет, причина была скорее противоположного свойства: мне предстояло задать заключенному кое-какие вопросы относительно деятельности биллизарской агентуры в земной истории времен разрушения Второго храма. Веста, если подлетать к ней с солнечной стороны, похожа на висящую в пустоте грушу с обкусанным боком. Обкусанная сторона — это причальное поле и вообще единственный на астероиде центр цивилизации. Там я и опустил свой корабль. Встречавший меня заместитель начальника тюремного блока 304-в Амнон Пинкус сказал сразу: — Шекет, никакой информации о том, что происходит в Галактике. Говорите только по теме. Режим информационной изоляции — главное в нашей системе наказания и перевоспитания преступников. — Да-да, — рассеянно отозвался я. — А если биллизарец сам развяжет язык и начнет выбалтывать собственные секреты? — Сколько угодно. Он пусть говорит, а вы помалкивайте. Кстати, боюсь, что после трех лет словесного воздержания он может заговорить вас до смерти. — Это мы посмотрим, — бодро отозвался я и отправился в тюремный вольер 2347.

К невесомости я не привык — на всех космических аппаратах и на астероидах создается нормальная сила тяжести, а на планетах, где мне доводилось высаживаться, бывало, что я весил даже два-три центнера. Так что по дороге к вольеру я испытал немало не очень приятных минут и с чувством жалости подумал о космонавтах прошлого века, которые, будучи не преступниками, а героями, вынуждены были проводить в невесомости недели и даже месяцы. Вольер 2347 оказался надутым воздухом пластиковым шаром диаметром примерно метров сорок. Биллизарец плавал внутри подобно эмбриону в чреве матери. — Шекет! — воскликнул он. — Меньше всего я хотел бы видеть именно вас, но, поскольку вы единственное живое существо, которое я лицезрею за три года заключения, то позвольте вас обнять, заключить в объятия, расцеловать, прижать к груди, выразить удовольствие… Он направился в мою сторону с явным намерением осуществить все, о чем говорил, и мне пришлось, прижавшись спиной к стенке вольера (что при столь низкой силе тяжести сделать было исключительно трудно, я весь взмок от напряжения), задать свои вопросы: — Расследование по вашим делам, — сказал я, — показало, что Биллизария использовала двух агентов в первом веке нашей эры. Есть информация, что одним из этих агентов были вы. Нас интересует цель задания, географические координаты выхода и результат. — Ха! — сказал биллизарец. — Я раскалываюсь, а суд паяет мне еще один срок за вмешательство в земную историю при отягчающих обстоятельствах! Держи карман! Хотите, я расскажу вам, Шекет, о своем детстве на замечательой планете Биллизар, а вы потом изложите это в книге, которую будут читать во всей Галактике, потому что… — Стоп! — прервал я. — Суд не может припаять вам новый срок по той же статье, по которой вы уже сидите, так что в этом отношении можете не беспокоиться. — Я получу письменные гарантии? — деловито осведомился биллизарец. — Вот они, — сказал я и бросил ему информ-пакет. Конечно, я не рассчитал, у меня нет опыта бросаться предметами почти в полной невесомости. Пакет пролетел гораздо выше головы биллизарца, врезался в противоположную стену вольера, отразился от нее и начал рикошетить по самым немыслимым траекториям. Минут пять биллизарец гонялся за своими гарантиями, будто гончая за дичью. А я крепко держался за поручень и твердо знал, что не отпущу его ни при каких обстоятельствах. Наконец биллизарец оставил тщетные попытки, подплыл ко мне и сказал: — Верю на слово, Шекет. Эта штука в конце концов упадет, но не раньше чем часа через два. Давайте я пока расскажу о том, что вас интересует, а за это время пакет сам опустится ко мне под ноги. — Итак, — потребовал я, — цель, координаты и результат. — Отвечаю, — биллизарец, судя по всему, приготовился рассказывать ровно столько времени, сколько продолжалась сама операция — возможно, неделю, возможно, две. — Цель экспедиции, как всегда, заключалась в изменении земной истории таким образом, чтобы побольше досадить евреям. — Дались вам евреи! — прервал я. — Вашему институту ксенофобии больше нечем было заниматься? — Шекет, о чем вы говорите? Если бы не мы, то и евреев не существовало бы! — Не понял, — насторожился я. — Послушайте, на суде меня об этом не спрашивали, судей интересовала конкретная операция по созданию мусульманской религии. Но если бы вы взяли на себя труд подумать… Например, посидели бы тут в вольере годика три… Наверняка пришли бы к дельным мыслям и не задавали глупых вопросов… — Не нужно переходить на личности, — предупредил я. — Хорошо-хорошо. Так я о нашем институте. Мы занимаемся ксенофобией, если вы не забыли. — Занимались, — поправил я. — Теперь они занимаются этим без вас. — Спасибо, что напомнили, — грустно сказал биллизарец. — Так вот, на мелочи наши специалисты предпочитают не размениваться. Натравливать одно племя на другое — фи, это тоже распространение ксенофобии, но это так мелко… — Погодите, — насторожился я. — Так вы там чем занимались в институте? Изучали ксенофобию или создавали ее сами? — Шекет, вы меня удивляете! Чтобы что-то изучать, нужно сначала это что-то создать. Причем в таких масштабах, чтобы изучать было интересно. Так я о чем говорил-то? Да! Ксенофобия в масштабе племен — это мелко. Мы всегда стремились на тех планетах, куда удавалось внедрить агентов, насаждать ксенофобию мирового масштаба. Все против всех! Это создает широкое поле для исследований. Помню, на Эпсилоне Кормы, на третьей от звезды планете, как ее еще называли… Да, Мирунарада… — Меня не интересует ваша Мирунарада, — прервал я поток воспоминаний биллизарца. — Вернитесь на Землю. — Хорошо, на Землю, — согласился тот. — На Земле в древние времена еще не было народа, на котором можно было бы изучать ксенофобию человеческих организмов. Мелкие стычки и даже войны, как вы понимаете, не в счет. — Понимаю, — мрачно сказал я, действительно уже поняв, куда он клонит. — Ученые из креационной группы поставили перед нами, полевыми агентами, задачу: создать народ, на примере которого они могли бы изучать признаки ксенофобии. Мы… Впрочем, первая часть операции проходила без меня, я работал на Эпсилоне Кормы, на этой… как ее… Мирунараде. Там, знаете ли, была такая… — Вернитесь на Землю! — проревел я, и от звука моего голоса биллизарец отлетел чуть ли не на середину вольера. — Да, да… — поспешно сказал он. — Мои коллеги на Земле стали искать и обнаружили народ, который находился во власти египетского фараона. Сырой еще материал и именно потому пригодный для обработки. Главное, что у них был свой вождь по имени Моше. Вы ж понимаете, что на одного человека воздействовать проще, чем на целый народ… — Понимаю, — повторил я. — Ну так что вы меня тогда спрашиваете? — неожиданно разозлился биллизарец. — Значит, сами представляете ход событий. Пришлось убедить Моше поднять народ. Пришлось наслать на Египет небольшой мор, чтобы убедить фараона отпустить народ его. А в пустыне уж наши агенты взялись за обработку этого Моше. Мол, его народ избран и все такое. — Ваши ученые, значит, — сказал я, — работали над темой «Избранность и ксенофобия»? — Примерно так, — с сомнением отозвался биллизарец. — А для чего, черт побери, вам еще и ислам создавать понадобилось? возмутился я. — Для усиления воздействия, для чего еще? — удивился агент. — Понятно, — еще раз сказал я, едва сдерживаясь, чтобы не двинуть биллизарца в третье, нагрудное ухо. — На какой срок вас посадили в этот вольер? — На десять лет! — возмущенно отозвался биллизарец. — Придется походатайствовать, чтобы дело пересмотрели и влепили вам пожизненное заключение, — сказал я. — Но Шекет, — запротестовал он, — вы же дали мне гарантию, что по одному делу дважды… — Ничего, — я направился к выходу, потому что мне даже одним воздухом с этим типом дышать не хотелось, — ради такого случая не грех и кодекс изменить! — Шекет! — взывал биллизарец, но я не обращал внимания. Вообще-то я не подвержен приступам ксенофобии, но тут меня прихватило… Не знаю, пересмотрели ли дело этого агента, но за институт ксенофобии, что на планете Биллизария, взялись с моей подачи не только Зман-патруль, но и ШАБАК с Мосадом впридачу.

Посетив биллизарского агента в его тюремном вольере на Весте и доложив начальству о результатах этого посещения, я крепко задумался о том, какие меры предпринять, чтобы раз и навсегда пресечь разрушительную работу института ксенофобии. Как-то я даже набрался наглости и попросил аудиенции у изображения самой госпожи Брументаль, бессменного шефа нашего Змам-патруля. Удивительно, но факт: мне разрешили высказать свое мнение. — Проблему нужно решить раз и навсегда, — сказал я, стараясь придать голосу уверенность, которой на самом деле не испытывал, — иначе нам предстоит еще много веков исправлять последствия действий этих горе-ученых. То они создают ислам, то насаждают антисемитизм в России, то провоцируют резню армян в Турции… — Вы правы, Шекет, — рассеянно ответило изображение госпожи Брументаль, читая одновременно какой-то очень пространный документ, занявший почти весь объем комнаты. — Вы правы, но вы ошибаетесь. — Э-э… — сказал я, подняв брови. — Вы правы, — терпеливо объяснило начальство, — когда говорите о малой эффективности наших действий. Это так. Но ошибаетесь, предлагая сбросить на Биллизар и этот чертов институт темпоральную бомбу. Я ведь правильно поняла — вы это хотите предложить? — Э-э… — повторил я. — Пожалуй. Нет института — нет проблемы. — Вот типичное рассуждение практика! — воскликнуло изображение, расшвыряв по углам несколько сотен еще не прочитанных страниц. — Поймите, дорогой, там ученые работают, настоящие теоретики, гении, можно сказать! Наука, понимаете ли, стоит вне морали. А каждая наука должна иметь предмет исследований, вы согласны? — Конечно, — кивнул я. — К примеру, если бы не было звезд, то не появилась бы и астрономия. — Чушь! — воскликнуло изображение. — Вы переворачиваете все с ног на голову! Астрономия появилась бы все равно — раньше или позже, — но, не обнаружив звезд на небе, чем бы занялись первые астрономы, как по-вашему? — Удавились бы с тоски, — ляпнул я, не подумав. — Я была лучшего мнения о ваших мыслительных способностях, — холодно сказало изображение. — Не имея предмета исследований, астрономы вынуждены были бы его создать, вот и все. — То есть, вы хотите сказать, — сказал я с глупым видом, — что сначала мог появиться интерес к изучению звезд, а только потом — сами звезды как плод деятельности астрономов? — Это же очевидно! В мире, где идеи первичны, а материя вторична, иначе и быть не может! — Да, - вынужден был согласиться я, — но ведь в нашем мире все наоборот: первична как раз материя… — Шекет! — в ужасе воскликнуло изображение. — Не говорите при мне подобную чепуху, иначе вас придется уволить в запас. Мне нужно напоминать вам прописные истины? Скажите, разве дом, в котором вы живете, появился раньше, чем идея дома в голове архитектора? — Ну… То дом… — А государство Израиль разве не возникло сначала в мыслях Герцля? — Ну… То государство… — А мироздание? Разве оно не появилось после того, как… — Хорошо-хорошо, — торопливо сказал я, не желая вступать с начальством в теологический спор. — Пусть так. Но какое все это имеет отношение к вредной для евреев деятельности Биллизарского института ксенофобии? — Прямое, — буркнуло изображение и, видимо, решив, что уже потратило на меня слишком много своего драгоценного времени, заключило аудиенцию словами: — Поговорите с Мирбикипом, это академик-биллизарец, он сейчас как раз гостит в Иерусалиме. Изображение погасло, и мне не оставалось ничего другого, кроме как отправиться на поиски биллизарского ученого. Я ожидал увидеть существо, похожее на агента, отбывавшего наказание на Весте, а обнаружил подтянутого старика, которого можно было бы даже принять за человека, если бы не досадные отклонения: скажем, лишняя рука, торчавшая посреди живота, или два носа, расположенные на длинном лице симметрично друг другу где-то в районе ушей. Милое существо, в иных системах я впоследствии встречал и пострашнее. — Это вас зовут Шекет, — агрессивно встретил меня биллизарец, — и это вы засадили в тюрьму одного из лучших наших агентов? — А это вы, значит, послали его создавать для евреев гадости в истории? отпарировал я. — И после этого еще являетесь в Иерусалим и… — И пользуюсь гостепримством ученых Еврейского университета, — подтвердил Мирбикип. — Шекет, вы вообще понимаете, что такое наука? — Наука, — сказал я, — изучает явления природы и находит им объяснения. — Гм… — буркнул он. — А если явления природы еще нет? Тогда наука обязана это явление создать, чтобы было что изучать! Так вот, когда мне было только двадцать биллизарских лет, я задумался над такой проблемой: почему в природе все одноименное отталкивает друг друга, а разноименное притягивает? — Не понял, — осторожно сказал я. — Вы же изучали физику! — возмутился Мирбикип. — Одноименные заряды отталкивают друг друга? Да, отталкивают. Можно ли создать атом из одних протонов? Нельзя, он распадется. Мир без альтернатив просто немыслим! Для того, чтобы понять, что такое добро, нужно иметь перед собой зло. Чтобы описать свет, нужно знать, что такое тьма. Это элементарно. — Хорошо, — согласился я. — Но при чем здесь ксенофобия вообще и антисемитизм, в частности? — Сразу видно, Шекет, что вы никогда не занимались академической наукой, пожал средним плечом биллизарец. — Это верно, я полевой зман-патрульный. — Оно и видно. А я с юности задумывался над главными вопросами мироздания. Вы знаете, что у нас на Биллизаре никогда прежде не было войн, а убийства происходили только случайно? — Да? — поразился я. — Хорошо же вам жилось! — Хорошо? — возмутился Мирбикип. — Мы видели только одну сторону бытия и ничего не знали о другой! Когда мне было двадцать лет, я, будучи гением от рождения, задумался. «Почему, — подумал я, — одноименные заряды в природе отталкивают друг друга, а разумные существа — нет? Почему один электрон, встретив другой, спешит прочь, не желая иметь с ним ничего общего ни в пространстве, ни во времени, а два разумных существа, напротив, стремятся сблизиться?» — Потому что они разумны и понимают, что… — Ничего они не понимают! — раздраженно сказал биллизарский ученый. — Они не понимают, что если в неживой природе существует нечто, оно может существовать и среди разумных существ. — Может, но — зачем? — пожал я плечами. — Затем, что это интересно! — воскликнул Мирбикип. — Когда мне было двадцать два, я собрался с силами и двинул в челюсть своему научному руководителю. У меня просто не было иного выхода! Я задумал создать новую науку и должен был иметь предмет исследований. — Если нет звезд, их нужно создать… — пробормотал я. — А, вы начали понимать! — возбужденно сказал Мирбикип. — В тот же день я ушел из института — ведь мне нужно было продемонстрировать, что и в обществе разумных одноименные заряды способны отталкивать друг друга. А потом я объявил о создании новой науки на ученом совете. Науку я назвал контрологией — изучением того, что противоречит общепринятому. — Могу представить, как коллеги отнеслись к вашему докладу, — сказал я. — Разумеется, положительно! В то время на Биллизаре никому и в голову не приходило, что можно выступить против чего бы то ни было! Я стал заниматься контрологией, но у меня, вы ж понимаете, не было предмета исследований — никто не желал поступать так, чтобы другому было плохо, никто не желал поступать вопреки мнению соседа… В общем, кошмар. А когда я предложил открыть лабораторию практической контрологии и прежде всего уволить половину сотрудников, чтобы я смог на их примере изучить действие отталкивания, то ученый совет со мной, конечно, согласился, но провести в жизнь такое постановление так и не смог. И что мне оставалось делать? — Действительно, что? — только и смог сказать я, хотя понимал уже, куда клонит мой собеседник. — Создать институт ксенофобии и ставить опыты на представителях других цивилизаций! — И ученый совет с таким предложением, естественно, согласился, — вздохнул я. — Естественно! Разве он мог отказать? Так я стал первым и бессменным директором института ксенофобии, набрал штат сотрудников и начал готовить из них полевых агентов для засылки на другие планеты. — Погодите, — насторожился я. — Вы хотите сказать, что на других планетах, как и на Биллизаре, в то время никто не вступал друг с другом в конфликты, никто не воевал… — Никто, — с сожалением сказал Мирбикип, — начинать пришлось практически с нуля. — Когда же это было? — продолжал недоумевать я. — Ведь, насколько я помню, на Земле, к примеру, люди испокон веков убивали друг друга. Неандертальцы, например… — В этом году, — гордо сказал Виндикип, — наш институт отметил свое первое миллиардолетие. — Сколько? — поразился я. — Институту ксенофобии — миллиард лет? — Ровно миллиард, — подтвердил биллизарец. — А… сколько же вам лично? — Вы что, считать не умеете? Миллиард и двадцать три года, разумеется. — Вы так долго живете? — вырвалось у меня. — Мы живем вечно, — сказал Виндикип. — Почему бы нам не жить вечно, если на Биллизаре изначально не было никаких противоречий, в частности, противоречий между клетками организма? Наши клетки живут в мире друг с другом, и следовательно… — Эх, - сказал я с сожалением, — почему я не биллизарец? Но тут до меня дошло окончательно, и я воскликнул: — Значит, это вы научили первое живое существо на Земле убивать своего соседа? — Да, в то время я только начал создавать предмет для исследований контрологии. — И на других планетах в Галактике… — Практически на всех! — Черт побери! — воскликнул я. — Вы из целой Галактики сделали предмет для исследований вашей дурацкой науки — контрологии! — Почему дурацкой? — насупился биллизарец. — Наука не хуже других. — Понятно, — сказал я, вставая. — Прощайте, не хочу пожимать вам руки, да и видеть больше не желаю. — Замечательно! — воскликнул Виндикип. — Вы учитесь на ходу, Шекет! Именно так и должен поступать настоящий ксенофоб! Я из принципа пожал ему все пять рук и вышел из гостиничного номера. — Вы были правы, — мрачно сказал я изображению госпожи Брументаль, напросившись на очередную аудиенцию. — С институтом ксенофобии мы справиться бессильны. Иначе придется разрушить Вселенную и создать ее заново. То, что насаждалось миллиард лет, невозможно исправить за год-другой… — Идите, Шекет, и работайте, — сказало изображение. — И не нужно думать о проблемах, которые вас не касаются. Вы согласны пойти в очередной рейд или нуждаетесь в отпуске? Дело в том, что в Атлантиде — двенадцать тысяч лет назад — два биллизарских агента пытались устроить государственный переворот. Мы должы им помешать. — А зачем, — вырвалось у меня, — если Атлантида все равно погрузилась на дно океана? Изображение госпожи Брументаль смерило меня пронзительным взглядом, и я сказал: — Согласен. Атлантида так Атлантида. С биллизарцами у меня теперь свои счеты.