— Рыбу дадут, — торжественно сказал Коля. Наташка давно искала трещинку в разговоре.

— А какую рыбу? Не знаешь, — сказала она. Коля, принюхиваясь, сделал по комнате круг.

— Треску!

— Ой, треску-у. — пропела Наташка. — Ишь ты — нюх применил. Под кроватью дыра в полу. Мы бы с Ленькой тоже унюхали.

— Унюхайте, что на гарнир, — скомандовал Коля. Ленька и Наташа разом нырнули под Ленькину кровать. Там в полу вокруг трубы парового отопления, которую недавно меняли, имелась довольно широкая щель. Может быть, ее не заделали из-за какой-нибудь технической надобности, но скорее всего — не успели, оставили до понедельника. Ленька и Наташка сунули в нее свои носы. Коля устроился рядом с ними.

Один мой знакомый в детстве безошибочно находил конфеты, куда бы мама их ни запрятала. Придет из школы, принюхивается и направляется прямо туда, где конфеты лежат: к буфету, кровати или кухонному шкафчику. У его мамы тоже был талант. Возвращаясь с работы, она направлялась прямо туда, где был запрятан дневник с замечанием учительницы.

А сейчас мой товарищ ненавидит конфеты, а его мама никогда не заглядывает в дневник своего внука.

— Макароны будут на гарнир, — наконец сказала Наташка.

— Я люблю макароны, — признался Лёнька. — И оленьи котлеты люблю.

Коля засмеялся по-доброму.

— Нет у вас нюха. И соображения нет. Кто ж это рыбу с макаронами подает. Картофельное пюре будет и кусок соленого огурца.

Наташка снова сунула нос в дырку.

— Насчет пюре — согласна, — сказала она. — А как ты огурец унюхал соленый?

Коля опять засмеялся. Лег на спину, принялся тренькать кроватной пружинной сеткой.

— Да не унюхал. Загляни в дырку-то. Что на блюде лежит?

— Огурцы, — уныло сказала Наташка.

— Вот, враг, и впрямь огурцы, — сказал Леньки. — А я знаю, что на третье дадут. В воскресенье на третье всегда апельсины дают.

— Тише, — сказал Коля. — Концерт для матраца с оркестром. — Он принялся тренькать на всех пружинах. Спел на разные голоса: "Четвертый день пурга качается над Диксоном, но только ты об этом лучше песню расспроси..."

— Ну, ты молоток, — сказал Ленька восхищенно.

— Молоток, — согласился Коля и опять спросил грустно: — Чего ж он меня встречать не пришел? Может, я ему и не нужен? — Он посопел немного, тренькнул самой печальной пружиной и добавил, бодрясь: — Тогда я совсем сиротой буду — круглой.

Ленька вылез из-под кровати.

— Чего болтаешь? Во, враг, чего наболтал... — Ленька надел пальто, надел шапку и мрачно скомандовал: — Одевайтесь. Пойдем.

Коля высунулся из-под кровати.

— Куда?

— Куда, куда? Узнаешь, куда. Пойдем, про твоего отца справимся. — Ленька замотал шарф вокруг шеи. — Пошевеливайтесь.

На радиостанции, тесно заставленной аппаратурой, сидит на вертящемся табурете радистка Рая в туфлях на тоненьком каблуке. Возле двери, на вешалке, висят Раины теплые одежды, которые она наденет, когда домой пойдет. Там же стоят унты из лохматой собачьей шкуры, которые подарил Рае брат — летчик. Унты наденет Рая и станет совсем другой — толстой и неуклюжей. Потому и сидит она в легких туфельках и в облегающем свитере, — кажется ей, что одежда влияет на голос. Хочется Рае, чтобы голос ее в эфире звучал мягко и ободряюще.

Какой-то "Тибет" спрашивал ее, что делать с "Сахаром". Какой-то "Туман" просил очень вежливо и настойчиво прислать подкормку для оленьего стада в район горы Ветровой. "Калмык" строго требовал подтвердить получение шифрованной радиограммы капитану порта. И каждый из них после просьб, требований и запросов интересовался, сбавив голос чуть не до шепота:

— "Фиалка", нет ли новостей от "Кристалла"? Кроме этих голосов, ближних, в Раину комнату врывались певцы и тромбоны, священники и футболисты, хрипы и скрипы помех, голоса лгущие и голоса протестующие, отдающие команды и взывающие о помощи.

— Я — борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть. Вызываю "Кристалл". — Голос долетел до Раиных ушей, как далекое эхо. И тут же все ближние голоса замолкли. Рая, едва дыша, подкрутила настройку. — У вас что, зажечь нечего? "Кристаллы, не вижу огней на посадочной полосе. Жгите матрацы, они уже не понадобятся. "Кристалл", "Кристалл"...

— Я — "Кристалл". Борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть, полоса смята льдами. Уходите в Порт. Когда расчистим новую полосу, дадим знать. Ждите в эфире.

— "Кристалл", "Кристалл". Я Володя Бойков. Я буду близко. Держитесь, ребята.

— Володя, уходи. Связь прекращаю. Пойду помогу народу полосу расчищать. Следи за эфиром! Следи за эфиром...

Раины руки побежали по клавишам и верньерам, — наверно, отыскивая ту самую, не существующую пока еще кнопку, которую нужно нажать — и беда отступит. Потом глаза Раины уставились на окно, на цветущую в горшке королевскую бегонию. Цветы у бегонии как мотыльки, только еще прозрачнее.