А вдруг все было не так, как я себе представляю? Вот если бы этот солдат или ополченец остались в живых!

Василь Ефремыч надвинул кепку почти на нос и показал на стену нового корпуса:

– Вот там где-то был и мой окопчик. А там, где сейчас клумба, за дорогой, сидели немцы. Ихний автоматчик мне руку прожег. Во, смотри.

Он отвернул рукав повыше локтя, показал шрам.

– А вы что же, - спросил я, - не стреляли?

Василь Ефремыч сдвинул кепку и внимательно посмотрел мне в глаза. Его взгляд я расшифровал так: хорошо ли, плохо ли, а мы свое дело сделали. Сдюжит ли ваше поколение, если что случится? Я, наверное, сумел выдержать этот взгляд, и мастер даже слегка подмигнул:

– Я тому, который меня ранил, пулю в лоб закатил. Вот так... Ну, что же, ты, значит, нашел? Или ты, Яковенко?

Я не успел объяснить, что мы нашли вместе, только рот раскрыл, а он уже ткнул флягу в Сашкины руки.

– Возьми хоть на память. И давай закругляться с траншеей. Начальство жмет-давит, сроки все вышли. Горим!

Когда Ефремыч отошел, я сказал:

– Давай посмотрим, что там внутри. Может, записка? Таких случаев, знаешь...

Но пробка прикипела и не поддавалась.

– Ладно, дома открою. Но, похоже, пусто.

Сашка встряхнул фляжку около уха, потом кивнул на дно траншеи:

– Видать, не до записки было.

На том месте, где была фляга, густо чернела россыпь стреляных гильз. Дальше работали молча. Находок больше не было, наша мирная траншея пересекла сталинградский боевой окоп и пошла уже по целиковому грунту.

...Дома я активно нажал на обед. После работы на свежем воздухе аппетит был прямо-таки зверский. Только я отвалил от стола и для разгрузки поставил любимый диск Тухманова, раздался телефонный звонок.

– Послушай, отец, - просипел сквозь треск помех Сашкин голос, - ты чем занимаешься? Расслабился, что ли? Шлягеры крутишь? Угадал? Протрясись-ка на автобусе... Дело есть. Я тут кое-что обнаружил.

ЗАПИСЬ 3

Яковенко провел меня прямо на кухню. На крохотном столе на расстеленной газете лежала знакомая фляга.

– Там пусто... Но вот что...

Он снял расползающуюся в руках суконную обшивку и показал надпись, грубо, видимо, концом ножа сделанную на мягком металле.

Я прочел:

– "Красноармеец Петров Сергей Николаевич". Смотри, тут и адрес... Слушай, старик, ведь это где-то рядом! В Бекетовке!

– Вот! Я знаю этот район как свои пять! Вдруг да кто из родственников отыщется, - заволновался Сашка.

– А может, и сам хозяин фляги. На войне всякое бывало. Мало ли что... А тут мы: "Пожалте, уважаемый товарищ ветеран, сувенирчик!" Ну, что? Махнем? Завтра выходной...

На другой день мы поехали в Бекетовку. Странно было видеть рядом с домами-башнями современной архитектуры бревенчатые домишки и деревенские палисаднички. Рассказывали, что немцы совсем не бомбили Бекетовку, так как рассчитывали использовать под зимние квартиры. Видать, немецкие штабисты умели планировать все до деталей, а вот в главном просчитались. Была эта земля нашей, нашей и осталась!

Мы разыскали нужный нам дом довольно быстро. Рубленая пятистенка, забор со следами зеленой краски, низенькая калитка - все было обыденным, может быть, чуть более обветшалым, чем у соседей по улице. Откуда-то вывернулась маленькая черная собачонка, залилась злющим лаем, стала бросаться на калитку.

– Нора, уймись! Ну, кому сказано!

Пожилая женщина отозвала собаку, и я скороговоркой выпалил заранее приготовленную фразу:

– Здравствуйте, скажите, пожалуйста, здесь проживает или проживал Сергей Николаевич Петров?

Женщина вздрогнула от неожиданности, потом неуверенно протянула:

– А вы кто же такие будете?

– Да мы... В общем, мы, вот...

Сашка развернул сверток, который он все время держал под мышкой.

– Видите, - он показал надпись, - это его. Мы нашли в старом окопе.

– Заходите. Нора, сиди!

В доме было прохладно, видимо, от свежевымытого влажного дощатого пола. Окна затенены густым тюлем.

– Садитесь, садитесь... Ой, как же это все... Ведь он, Сережа, был моим старшим братом.

Она сняла с полки шкатулку, перебрала лежащие там документы и письма и, наконец, положила на стол старый официальный бланк.

– Похоронка пришла сразу, как мы, эвакуированные, вернулись в город из Капустина Яра. Это было уже в сорок третьем. А через год отца не стало...

Наш приход, фляга погибшего брата, вид фронтового извещения наверное, самого горького документа - все это глубоко взволновало женщину. Надо было уходить: не стоило больше бередить старую, но не зажившую еще рану.