За дверью меня встретил большой зал гостиной. Контраст ударил сразу: здесь было на несколько градусов холоднее. Высокие потолки тонули в вязком полумраке, массивные стены из грубо отёсанных блоков дышали холодом. Кое-где на полу лежали ковры, но они были бессильны перед акустикой этого места. Шаги здесь звучали громко, одиноко и как-то обречённо. В таких декорациях легко вообразить себя властелином, вершителем судеб, фигурой исторического масштаба. Но стоит пройтись здесь в одиночку, как приходило понимание того, что каким бы сильным Восходящим ты бы не являлся — это всего лишь мимолётная тень на этих вечных камнях. Титул не защитит от сквозняка, а герб не удержит стену, когда в ворота начнут бить тараном.

Я уже почти добрался до дальней арки, когда тишину разрезал голос. Тихий и чистый, без внутренней дрожи:

— Господин мой…

Звук прокатился под сводами, отразился от дальней стены, набрал силу и ударил мне в спину. Я остановился. Самое простое, что можно сделать, когда тебя окликают перед боем, — это сослаться на занятость, скрыться за маской озабоченного командира. Но я давно усвоил одно правило: отложенный разговор — это долг, на который набегают чудовищные проценты. Он никуда не исчезает, он копится, растёт в тени и настигает тебя в самый паршивый момент, когда сил на него уже не остаётся.

Я обернулся медленно, давая себе пару секунд, чтобы вытряхнуть из головы остатки обрывков ненужных мыслей.

Это была Энама. Возможно, что среди моих жён были и более красивые женщины, но Энама определённо оставалась самой милой. Она стояла в проёме служебного входа. Узкий луч света из коридора падал ей за спину, поэтому сперва я различил только резко очерченый силуэт — обманчиво хрупкий и мягкий. Потом глаза привыкли к сумраку зала. Она была в простой набедренной повязке из тонко выделенной кожи какого-то озёрного гада, словно собиралась куда-то плыть под водой.

Руки она держала перед собой, крепко сплетя пальцы в замок. Плечи были неестественно приподняты, словно она ожидала удара. Взгляд её был опущен, но смотрела она не в пол, а куда-то в пространство у моих сапог, изредка бросая быстрые, нервные взгляды мне в лицо, пытаясь уловить настроение. Это было похоже на предельную осторожность дикого зверька, который вышел к водопою, зная, что в кустах может сидеть хищник.

— Да, душа моя? — сказал я.

Голос в пустом зале прозвучал неожиданно мягко, глуше, чем я рассчитывал.

— Подойди ближе. Не нужно стоять в тени.

Она сделала один шаг на край ковра. И снова замерла, будто уперлась лбом в невидимое стекло.

Внутри у меня сработал старый маркер. Если человек, идущий к тебе, останавливается дважды на короткой дистанции, дело дрянь. Это значит, он просит не о ерунде. Не о лишнем одеяле и не о выходном. Такая просьба весит тонну, и этот груз давит на плечи, мешая идти.

Ждать я не стал. Смотреть, как она мучительно подбирает слова, которые всё равно застрянут в горле, было бы жестоко. Я сам сократил дистанцию и встал прямо перед ней.

Она была ниже меня на голову. Вблизи я разглядел мелкую дрожь ресниц и напряжённые скулы. Гладко зачёсанные тёмные волосы обдали приятным запахом. Как же она была красива в этот момент.

Медленно, чтобы не испугать супругу резким движением, я поднял руку и коснулся её лица. Двумя пальцами — большим и указательным — я осторожно взял её за подбородок. Кожа Энамы оказалась прохладной. Я слегка приподнял её голову. Не для того, чтобы показать власть, и уж точно не для того, чтобы причинить боль. Мне нужно было, чтобы она перестала рассматривать узоры на ковре. Чтобы её взгляд перестал метаться и прятаться в удобной темноте смущения, а встретился с моим.

— Энама, детка, я очень рад тебя видеть, — мягко ласково проговорил я, глядя ей в глаза. — Но времени у нас действительно в обрез. Счёт идёт уже даже не на часы, а на минуты. Так чего же ты смущаешься? Просто скажи мне, что тебя волнует.

Она сглотнула. Я увидел, как дёрнулось, напрягшись, её горло, как натянулись под тонкой кожей струны мышц. Держалась она словно решилась на прыжок через пропасть. И знала, что может разбиться, понимала глубину, но не отступает, потому что сзади её уже догоняет лесной пожар.

— Я стесняюсь, господин мой, — выдавила она наконец, — Стесняюсь, что… что плохо угодила вам той ночью. Или, может, чем-то ненароком обидела. Не угадала желания. Не поняла настроения. Вы… вы потом меня не хотели видеть. Избегали. Я это чувствовала.

Вторая половина фразы прозвучала ровнее. Значит, репетировала. Не один час гоняла эти слова в голове, как четки, подбирая интонацию, ища ту самую ноту, что вызывает не гнев, а, скажем, жалостливое снисхождение. Я отметил этот факт машинально и тут же отбросил. Весь этот любовный флёр, все эти намёки на интимную неуклюжесть были лишь дымовой завесой. Манипуляцией. Мне сейчас нужна была не мелодрама, а голая суть.