— Впусти.

Виттор изменился, и изменился разительно — граф отметил это сразу, как только племянник переступил порог кабинета. Вырос, раздался в плечах, обзавёлся той особой манерой держаться, которая отличает людей, привыкших к власти или, по крайней мере, претендующих на неё. Отпустил щегольские усики, тщательно подстриженные и напомаженные по последней столичной моде. Одет был дорого — слишком дорого для младшего сына небогатого барона, чьи владения состояли из нескольких деревень и одного полуразрушенного замка. Камзол из хорошего сукна густого винного цвета, с серебряным шитьём по вороту и манжетам; сапоги из мягкой кожи, явно пошитые на заказ; на поясе — меч с серебряной гардой, не парадная игрушка, а настоящее оружие, судя по потёртостям на рукояти.

— Дядя, — поклонился он ровно настолько, насколько требовал этикет при обращении к равному по статусу, но старшему по возрасту родственнику. Ни каплей больше — расчётливая вежливость, граничащая с дерзостью.

— Виттор. — Граф не предложил ему сесть, не указал на кресло для гостей, не сделал ни одного из тех мелких жестов гостеприимства, которые обычно сопровождают встречу родственников. — Какими судьбами в наших краях?

— Семейными, дядя. — Молодой человек улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от его отца — та же холодная расчётливость, та же уверенность в собственном превосходстве. — Отец передаёт привет и наилучшие пожелания здоровья. А также… предложение.

А вот это уже становилось интересным, подумал граф, чувствуя, как внутри просыпается то особое чутьё на опасность, которое не раз спасало ему жизнь в молодости, когда он ещё сам водил войска в бой. Барон Крейг — сосед, конкурент, и, если называть вещи своими именами, давний и непримиримый враг рода Миренов. Спор из-за пограничных земель — плодородной долины вдоль реки Серебрянки — тянулся уже три поколения, то затухая на десятилетия, то разгораясь с новой силой, когда очередной Крейг или очередной Мирен решал, что пришло время восстановить справедливость.

— Какое предложение?

— Отец готов… вложиться в вашу экспедицию. — Виттор достал из-за пазухи свёрнутую бумагу, скреплённую красной восковой печатью с гербом Крейгов — оскаленной волчьей головой. — Тысяча крон. Немедленно, без проволочек и условий отсрочки. В обмен на…

— На что? — Голос графа прозвучал ровно, без намёка на тот интерес, который он испытывал на самом деле.

— На моё участие в экспедиции. — Виктор развернул документ, положил на стол поверх смет и отчётов. — В качестве официального представителя семьи Крейг. С правом совещательного голоса в вопросах распределения находок и определения их ценности.

Граф не стал брать бумагу, даже не посмотрел на неё — продолжал смотреть на племянника, прищурившись, словно пытался разглядеть что-то за его лицом, за этой маской уверенной любезности.

— С чего вдруг такая щедрость? Насколько я помню, наши семьи не обменивались визитами вежливости последние… сколько? Пятнадцать лет?

— Семья, дядя. — Виттор пожал плечами с деланной небрежностью. — Мы ведь родственники, как-никак, хоть и не самые близкие. Кровь моей матери течёт в моих жилах, а она была Мирен до замужества. И потом… — он сделал паузу, словно обдумывая следующие слова, хотя граф не сомневался, что вся эта речь была отрепетирована заранее, — башня Старых находится на ничейной земле. Технически, во всяком случае — ни один из древних договоров не определяет её принадлежность. Если хранилище окажется достаточно ценным, а я уверен, что так и будет, неизбежно возникнут… вопросы. О правах собственности. О границах владений. О том, кому принадлежит найденное. Лучше решить их заранее, по-семейному, между своими, чем потом тратить годы на тяжбы и судебные разбирательства.

По-семейному. Ага. Как же.

Граф прекрасно понимал, что происходит — понимал с той кристальной ясностью, которую даёт многолетний опыт политических интриг. Крейг хотел засунуть своего человека в экспедицию — следить за каждым шагом, докладывать о каждой находке, а при случае — прибрать к рукам что-нибудь особенно ценное или, если находки окажутся достаточно важными, чтобы значительно усилить род Миренов, саботировать всё предприятие. Старый трюк, старый как сама политика.

Но тысяча крон…

— Мне нужно подумать, — сказал граф после долгой паузы, в течение которой Виктор стоял неподвижно, даже не переминаясь с ноги на ногу, — выучка у мальчишки была отменная, этого не отнять.

— Конечно, дядя. Я понимаю, что такие решения не принимаются с наскока. — Виттор снова поклонился, всё с той же выверенной до миллиметра вежливостью. — Я остановился в «Золотом оленёнке», это приличное заведение на Торговой улице. Буду ждать вашего ответа… скажем, три дня? Думаю, этого времени достаточно, чтобы обдумать все аспекты предложения.

Когда племянник ушёл, оставив после себя лёгкий запах дорогого одеколона и ощущение тщательно спланированной ловушки, граф долго стоял у окна, глядя в никуда и машинально потирая старый шрам на левой руке — память о давней стычке с людьми Крейга, случившейся ещё при его отце.

Тысяча крон — почти половина недостающей суммы. С учётом того, что Эдмар из торговой гильдии уже согласился на семьсот под залог будущих находок — жадный боров торговался три дня, выторговывая каждый медяк процентов, — этого хватило бы с небольшим запасом. Экспедиция могла выйти в срок, полностью укомплектованная и снаряжённая, готовая к любым неожиданностям.