Каждое утро люди поют патриотические песни во славу нации и великого кенига. Бабушка, слушавшая такие песнопения, часто бурчала себе под нос, что скоро грянет буря.

Наблюдая, как над нами сгущаются тучи, я стала больше ценить те спокойные мгновения, которые нам отпущены. Жаворонка, который будит меня на рассвете, соседского кота, разбившего бутылку молока, которую молочник, как обычно, оставил возле моей двери. Моего мурлыку Норберта, который готов довольствоваться травяным чаем и коркой сухого хлеба, если после проделок соседского крысолова не осталось ему еды.

Каждые выходные я садилась на поезд, вливалась в толпу солидно одетых господ и добропорядочных дам в скромных беретах, наглухо закрытых блузах и длинных юбках, и отправлялась в Трицштайн, портовый город, покоривший мое сердце. И когда туда пришла беда, я отправилась спасать город.

Ну а раньше я выбирала яркие крыши, поднималась по хлипкой дребезжащей лестнице наверх, такие лестницы обычно есть у всех многоэтажных домов, и наблюдала за самым прекрасным зрелищем, которое только может подарить природа, и люди, живущие с ней в гармонии.

Мне всегда нравилось смотреть, как рассвет окрашивает красными сполохами рыжий город, наблюдать за ежедневными хлопотами просыпающихся жителей и чувствовать, как на улицах витает сладковатый запах белых и алых олеандров, как к нему добавляются нотки свежезаваренного кофе и ароматной выпечки. До рассвета первым вставал булочник, потом бакалейщик открывал свою лавку, потом торговцы и крестьяне подтягивались на центральную улицу, и оживал рынок, на который вот-вот должны будут явиться первые покупатели. Это те мгновения, которые я храню в драгоценной копилке памяти.

У меня есть любимый портовый квартал в Трицштайне. Там домишки рыбаков целует море, разноцветные рыбацкие дома стоят у самой кромки берега, откроешь дверь — и оказываешься по самые колени в воде. Рыбаки круглый год плавают на утлых лодчонках, иногда можно увидеть, как за вертким угрем ныряет на морское дно какой-нибудь мальчишка, не боящийся промозглого осеннего ветра, или предлагает жуткую каракатицу убеленный временем и солнцем старик.

В этом квартале живёт ещё одна ведьма.

Она работает в лавке старьевщика — продает тряпки, кому на растопку, а кому и приодеться.

Я всегда хожу поздороваться с каменным львом на площади Трицштайна, и однажды я совершенно случайно забрела в ее маленькую лавку.

По соседству располагались маленькие магазинчики, где добронравные матроны наперебой зазывали примерить свои товары. Кто-то из них предлагал дамские платья, кто-то расхваливал шляпки или новые модные ботики, а ведьма торговала всяким старьем.

Мне она продала амулет, маленькую монетку с выбитым единорогом. Теперь амулет, словно ошейник, носит Норберт, мой кот, который переживает со мной невзгоды и радости. Ему очень понравился единорог, он гордо вышагивал вокруг меня, задрав хвост, вот, посмотрите, какой я благородный аристократ. Только сейчас кот куда-то пропал, надеюсь, его не забили стражи кенига, и он не погиб в песчаной буре.

Я закрываю глаза и вспоминаю события, что привели меня на баррикады в Трицштайне. Трицштайн оказался единственным городом, который не захотел покориться кенигу и обзавестись позорным аусвайсом, хлебной картой, без которой человек не мог ни учиться, ни работать, ни даже сходить к зеленщику. Но горше всего оказалось не смирение жителей кениграйха, которые молча предпочли покориться, горше всего отозвалось предательство Карла…

Карл у Клары украл ее сердце, а Клара для Карла стала никем. Но до боли потерь мне предстояло пройти длинный путь, полный несправедливости и печали.

…После визитов в портовый город мне всегда хочется радоваться жизни. Я вспоминаю бесконечное ласковое море и меня сразу же тянет улыбаться, пусть и поводов для радости мало.

Утро в моем городе пахнет сыростью. Я снимаю угол на чердаке, который вечно продувает ветрами. Одеяло, доставшееся мне от бабушки, почти не греет, и поэтому я сплю, надев шаль поверх ночной рубашки, и натягиваю колючие шерстяные носки. Норберт всегда пристраивается в ногах и урчит, как тихий локомотив.

Нам не разрешают жечь много угля и керосина, повсюду на стенах домов висят грозные плакаты, где внушительный усач тянет правую руку вверх и призывает экономить ресурсы, мол, это поможет кениграйху.

Я знаю, что соседи, ютящиеся всем многочисленным семейством в одной комнатушке, которая служит и прачечной, и спальной, и кухней, и классной комнатой — воруют топливо.

Фрау Ригер ранним утром посылает своего сынишку на железнодорожные пути — тому всегда удается ускользнуть от машинистов, и не попасть под копыта коней разъярённых полицейских, у Петерсов же отец семейства на рассвете, тайком, ходит рубить лес. Мне не хочется их судить… Каждый раз, когда слышу сквозь хлипкие стены, как у соседей кто-то отправляется "на дело" — я прошу силы природы сохранить их.