VII.

– - Станция Тагил... Поезд стоит тридцать минут! Тагил, или Нижне-Тагильский завод, с вокзала кажется по крайней мере вдвое больше Перми. Видимо, громадное селенье растянулось по течению какой-то реки или заводскаго пруда. Это самый большой завод на Урале и по количеству жителей самый населенный пункт. Вместе с Выйским заводом в нем насчитывается до сорока тысяч жителей. Красиво вытянулись широкия улицы, белеют каменные дома, а на самых высоких пунктах красуются церкви. Вообще вид совсем не заводский, а городской. -- Где же Высокая гора?-- спрашивал Окоемов жандарма.-- Это вон та, с башенкой? -- Никак нет-с, это Лисья, а Высокая подальше... Вон желтеют отвалы, а наверху лес. Высокая гора еще знаменитее Благодати, потому что в ней, по приблизительным вычислениям, содержится до 35 миллиардов пудов прекраснаго магнитнаго железняка. Окоемов так и впился глазами в эту знаменитую гору, хотя издали она ничего особеннаго и не представляла и казалась совсем маленькой по сравнению с теми горами, которыя за ней теснились такими грузными синими валами. -- Да, это завод...-- согласился даже Сережа, не доверявший уральской природе вообще.-- Внушительный вид. На вокзале самым интересным была толпа рабочих. Это был совершенно особенный тип заводскаго мастерового. Народ все такой рослый и здоровый -- настоящая рабочая гвардия. Рядом с такими богатырями какой-нибудь московский фабричный покажется несчастной мелюзгой. Окоемов все время любовался этой живой рабочей силой, сформировавшейся здесь целым рядом поколений. Да и что могли делать на тяжелой "огненной работе" слабосильные и малорослые? -- Молодцы!-- вслух похвалил Окоемов, когда все садились в вагоны. Следующим интересным пунктом был Невьянск, самый старейший завод на Урале и колыбель всего заводскаго дела. Здесь жили первые Демидовы, прославившиеся какой-то неукротимой энергией. Их работа являлась далеким эхом могучей царской работы. Сейчас Невьянск, как железный завод, не имеет никакого значения, и главная его деятельность сосредоточивается на добывании золота. Еще когда поезд подходил к станции, по сторонам дороги начали попадаться пробныя ямы, заброшенные шурфы, канавы, свалки; там и сям виднелись пестрыя кучки рабочих, копавших землю, отвозивших ее на двухколесных тачках к вашгердам, где шла промывка золотоносных песков ручным способом. -- Мы теперь едем по золоту,-- обявил Окоемов. -- Как по золоту?-- изумился Сережа. -- А вот золото моют рабочие... -- Так это и есть прииск?.. -- Да, в маленьких размерах. Собственно то, что вы видите, так называемые отрядные рабочие, или кустари, если хотите. Им отводятся заводоуправлением небольшия делянки, они намывают золото и сдают его за известную плату. -- Где же золото?-- спрашивала княжна. -- Золото? Прииск считается очень богатым, если на сто пудов песку очистится 50--60 долей золота... -- Только-то? Да это не стоит того, чтобы перерыть столько земли... Сидевший недалеко господин купеческой складки засмеялся над этим наивным восклицанием ничего не понимавшей барыни и проговорил: -- Ежели бы, сударыня, Господь послал нам с нами такую нестоящую благодать, так мы не поехали бы в третьем классе... да-с. Совсем особенное-с дело. Теперь мы по этому самому золоту вплоть до Екатеринбурга покатим, значит, целых сто верст. А здесь самый развал... Везде золото. В Невьянске в огородах его добывают, улицы роют, со дна речного ищут... Тут дальше будет завод Шурала, так там даже заводский пруд спустили и как есть все дно перерыли. Большия тысячи народу тут бьются над золотом и все сыты, а вы изволили сказать: нестоящее дело-с. Не из здешних местов? -- Да, я из Москвы... -- Так-с... Бывали, как же. Всем городам город... А вы, смею спросить, по какой части? На выручку смутившейся княжне подоспел Сережа. Он посмотрел на купца злыми глазами и заявил: -- Она от монастыря на послушание послана... Должна собирать деньги. -- Так-с,-- согласился купец.-- Что же, дело невредное-с... Весь вагон теперь наполняло одно слово: золото. О нем говорили и громко и тихо, и прямо шептались, передавая какие-то секреты. ?хали все приисковые люди, интересы которых сосредоточивались на своем приисковом деле. Окоемов не предполагал, что золото захватывает такую массу людей, и прислушивался с большим интересом к общему разговору. Да, это было другое царство и другие люди, сравнивая даже не с коренной Россией, а просто с Приуральем. Там медленно катилась мирная жизнь, а здесь все кипело ключом. Его захватывала висевшая в воздухе золотая лихорадка. -- Какое нынче золото,-- громко жаловался здоровенный мужчина с окладистой рыжей бородой.-- И по губам не помажет!.. Так, одно название осталось... Хорошия-то места захвачены все, а новыя еще поищи с огнем. Только и свету в окне, что казенныя дачи. Вот платина -- это другое дело. Харч, ежели кто с умом... -- Я помню, как платину-то по десяти копеек продавали золотник,-- вмешался седенький благообразный старец неопределеннаго типа.-- Продавали, и никто не покупал... -- Это значит по четыреста рублей за пуд? Х-ха... То-то дураки. Вы уж извините меня: прямо дураки. Помилуйте, сейчас платина стоит семь тысяч рубликов пуд... Вот вам бы тогда запасти пудиков десять на всякий случай, ну, а сейчас и получили бы за свои четыре тысячи все семьдесят. Процент хороший. -- А кто же его знал...-- уныло ответил старик и сокрушенно вздохнул. -- Что же, и сейчас можно покупать платину и выжидать цену,-- вмешался в разговор Окоемов.-- Сейчас платина стоит, как вы говорите, семь тысяч, золото -- около двадцати, а будет так, что платина будет дороже золота, и тогда с десяти пудов можно будет нажить около полуторых сот тысяч рублей. Это заявление заставило всех оглянуться. Послышался недоверчивый шопот. -- А почему вы изволили так полагать, господин, извините, но знаю, как вас назвать? -- По двум причинам: раз, месторождение платины во всем свете только одно, именно на Урале, а второе -- спрос на нее будет подниматься с каждым годом, потому что она везде нужна. Эдиссон, знаменитый американский изобретатель, уже обращался в Россию с запросом относительно месторождений платины... -- Да-с, это точно... Оно умственно,-- согласился рыжебородый купец.-- Это вы правильно, господин, а все-таки, кто его знает. А вдруг господа ученые изобретут другой металл -- вот и сядешь со своей-то платиной. Эти разговоры сблизили публику. Завязался оживленный разговор, причем Потемкин изложил новый план добывания золота и платины. -- Вместо того, чтобы пески промывать и терять мелкое золото, снесенное водой,-- говорил он убежденно,-- вместо этого нужно сначала просушивать эти пески и веять, как зерно. Золото и платина отвеются чище и лучше, чем при промывке. Затраты самыя небольшия: башню, вышиной сажени в три, можно деревянную, затем сверху будет падать струя песку, а ее будет разбивать струя воздуха. Все золото и падет у самой башни, а песок отнесется дальше... -- Не годится эта музыка, барин,-- сказал какой-то приисковый человек в суконном картузе.-- Крупное золото, это точно, может упасть у башни, а мелкое дальше песку воздухом унесет, потому оно как пыль или в роде листочков. Мелкое-то золото водяной пеной иногда сносит... Нет, не годится. Да и сушить песок дорого обойдется, да еще его надо истолочь в пыль... Окоемов опять любовался уральским бойким людом. Какия все смышленыя лица, какая сметка и какой наконец свободный разговор, с совершенно незнакомыми людьми. Только привольный богатый край мог создать такое население. Простой рабочий выглядел здесь завтрашним богачом, и это придавало ему совершенно особенную складку. Затем, все эти штейгера, нарядчики, десятники и вообще причастный к приисковому делу люд не походили ни на купца, ни на барина, ни на мужика, а представляли собой совсем особенный класс людей, живших действительно своими средствами. Именно эта сфера выдвигала из себя смелых предпринимателей, наживавших из ничего миллионы и предупредивших задолго калифориское золото. С таким народом можно будет работать. Вообще, чем дальше, тем больше нравился Окоемову этот благословенный уральский край, и он чувствовал себя так легко и свободно, как в дни далекой юности. Остальные члены экспедиции переживали как раз обратное настроение, с каждым шагом вперед чувствуя себя все больше и больше чужими. Сережа совсем приуныл и безучастно смотрел по сторонам, где мелькали новыя работы, какая-то непонятная приисковая городьба, горы промытаго песку и залитыя водой ямы. Что тут хорошаго находит Окоемом? Просто мерзость... Изроют землю -- и только, а потом все бросят. Даже с точки зрения политической экономии от такой работы государству один убыток: казна получит за испорченную навсегда десятину земли всего один рубль казенной пошлины. Хорошо, что земли много -- вот и портят ее без зазрения совести. По этому поводу Сережа припомнил где-то прочитанную им газетную заметку, именно, что в Китае воспрещено законом извлекать руды из земных недр, и мысленно согласился с этим. В нем смутно сказался бывший помещик, главное богатство котораго составляла земля, как производительница хлеба. Сережа все это высказал бы открыто, если бы не стеснялся Окоемова, подавлявшаго его своим фанатизмом. -- А пусть попробует...-- ворчал он, хмуря брови. Дамы испытывали страшную усталость после целой недели путешествия. Их нетерпение возрастало еще от ожидания близившагося конца,-- в Екатеринбурге предполагалась другая стоянка. Столичные нервы давали себя чувствовать... С другой стороны, оне решительно ничего не понимали в происходившем около них разговоре и начинали себя чувствовать совершенно чужими. Про себя, кажется, дамы начинали раскаиваться в этой рискованной поездке и только стеснялись откровенно высказать тяготившия их сомнения. -- Ах, как хорошо, как хорошо!-- восхищался Окоемов, любуясь все новыми и новыми работами, особенно обставленными на широкую ногу, где дымились паровыя машины и промывка шла в чанах Комарницкаго. Какой неистощимо-богатый край! Это была сказка, сон наяву... Поезд продолжал мчаться по золотоносной почве, и даже балласт железнодорожнаго полотна был устроен из золотоносных песков. Вообще что-то невероятное, как сон. Это и не здесь только, а по всему восточному склону Урала, который в буквальном смысле насыщен золотом, этим величайшим из всех двигателей, как на него смотрел Окоемов со своей точки зрения. И это на разстоянии целой тысячи верст... Остается к этому прибавить другия сокровища, как железо, леса, двигательную силу в форме горных рек, благодатную башкирскую степь, рыбныя озера и т. д., и т. д. Да, именно здесь можно было лучше всего приложить свои силы и добиться известных результатов. Природа все давала с безумной щедростью, и оставалось только пользоваться ея дарами. Наконец-то его заветные планы осуществятся и послужат живым примером для других. Да, для этого стоило жить, работал, волноваться и еще раз жить... -- Верх-Нейвинск... поезд стоит десять минут!.. И тут промысла и работа и движение. -- Какая тут работа,-- точно ответил на его мысль рыжебородый купец.-- Мы все время едем по заводской земле: Демидовская, Яковлевская, Верх-Исетская. Заводчики лучшия розсыпи сами обрабатывают, а другим только отдают крохи. А вы посмотрите на казенныя дачи -- там настоящая работа будет, а особенно в степи, где казачьи земли. Что там делается... Купец безнадежно только махнул рукой. "Неужели и здесь есть лишние люди?-- думал Окоемов.-- Ведь вот все, которые едут в одном вагоне со мной -- все они на своих местах, у всякаго какое-нибудь свое дело, и никто не чувствует себя лишним..." Прибавьте к этому еще то, что большинство этих предприимчивых и энергичных людей полуграмотны и не могут воспользоваться в интересах своего дела никакими указаниями, почерпнутыми в специальных книгах. Между прочим, рыжебородый купец сообщил Окоемову интересный факт: -- На что нам образованных, когда мы и без них управимся. Конечно, есть горные инженеры, которые понимающие, а все-таки никто из них своего дела еще не завел. Легче ведь готовое жалованье получать двадцатаго числа, а наше дело черное... Инженер-то в белых перчатках приедет на прииск, выкурит папиросу и сейчас домой чай пить. Вот и орудуем своим умом... Мы свое-то жалованье из своего же кармана получаем.

VIII.

Оставалось немного времени до последней станции. Вся экспедиция была несколько взволнована. Что-то будет... Вот прогремел железный мост через реку Исеть. Лес поредел. Там и сям показались полевыя дорожки. Все говорило о близости большого жилого центра. Вот и последний сосновый бор, и поезд с победным грохотом вылетел на открытую равнину,-- вдали забрезжился громадный город с белыми шахматами каменных построек, с расплывавшимися зелеными пятнами садов и десятками красивых церквей. -- Вот это так город: Москвы уголок!-- резюмировал общее впеиатление неизвестный голос.-- Наша уральская столица... -- Да, город... Даже зараженный скептицизмом Сережа утвердительно кивнул головой и пожевал губами, предвкушая некоторыя удобства специально-городского существования. Он чувствовал непреодолимое тяготение к большим центрам, и почему-то первая мысль Сережи была о бильярде: есть или нет бильярд в Екатеринбурге? Может-быть, даже и сардинки найдутся и даже сигары... -- Станция Екатеринбург!.. Окоемов в окно видел только то, что на платформе слишком много народа для уезднаго города. Затем ему показалось, что в этой толпе мелькнуло знакомое женское лицо... Он даже протер глаза, точно хотел проснуться от какого-то сна наяву. -- Уже приехали?-- спрашивала княжна, потерявшая всякую веру, что когда-нибудь и куда-нибудь они приедут. -- Да, Варвара Петровна, приехали... У Сережи опять произошел взрыв энергии, когда дело коснулось получения багажа. Он бегал, суетился, разспрашивал и вообще проявил большия боевыя качества. Когда ему обявили, что придется подождать, Сережа даже упал духом и трагически заявил Окоемову: -- Что же мы будем делать, Вася? -- Что делать? А будем чай пит, голубчик... Торопиться некуда. Этот простой ответ разсмешил Сережу, и он проговорил с добродушнейшей улыбкой: -- А знаешь, Вася, я открыл в себе талант, настоящий талант... Из меня вышел бы прекрасный денщик. Экспедиция разместилась за одним столом, куда был подан чай, сервированный по-московски. Пахнуло чем-то родным... Дамы отнеслись к этой подробности почти равнодушно и с какой-то заботой смотрели на суетившуюся толпу, инстинктивно отыскивая знакомыя лица. Всех кто-нибудь ждал, всех кто-нибудь встречал, и только до них никому дела нет. А между тем в этой толпе, может-быть, уже есть и будущие враги и будущие друзья... И публика какая-то особенная: не то интеллигенты, не то купцы. Не было только военных, чиновников и дворянских красных околышей. Одним словом, своя публика, жившая своими интересами и имевшая так мало общаго с далекой коренной Россией. Из дам только одна Таня чувствовала себя прекрасно и с аппетитом ела пирожное. Окоемов пил чай, исподлобья поглядывая на быстро убывавшую толпу. Его вывел из этого настроения Сережа, таинственно толкнув локтем. -- На два слова, Вася... -- Что такое случилось?.. Сережа питал некоторую слабость к таинственному, и поэтому Окосмов не обратил особеннаго внимания на его "два слова". -- Видишь ли, в чем дело...-- вполголоса заговорил Сережа, отводя Окоемова в сторону и оглядываясь на буфет.-- Я сейчас подходил к буфету выпить рюмку водки... Только взял рюмку, а около меня какой-то купец прицелился вилкой в селедку... Смотрю, что-то знакомое, т.-е. этакое знакомое в роже. Ба! да я его где-то видал... Вглядываюсь, ба! да это тот самый купец, который с тобой тогда сидел в ресторане на Воробьевых горах. -- Не может быть!.. -- Да вон он у буфета стоит и жует бутерброд... Окоемов отправился прямо к буфету. Купец стоял спиной, продолжая жевать так, что шевелились уши. Это был он, Марк Евсеич Барышников. -- Позвольте мне рюмку финь-шампань,-- проговорил Окоемов, делая вид, что не замечает купца. Тот оглянулся, сузил глаза и слащаво проговорил: -- Кого я вижу!.. Василий Тимофеич, голубчик! Вот неожиданность... Не даром говорится, что только гора с горой не сходится. -- Ах, это вы, Марк Евсеич... Они пожали друг другу руки, как старые приятели. -- А я уж здесь недели полторы болтаюсь,-- сообщал Барышников.-- Человек, рюмку английской горькой. Да, полторы... Думаю на-днях в Москву удирать. Так, напрасно приезжал... А вы своего намерения не оставили? -- Да, думаю сделать попытку. -- Что же, дело невредное-с... Все от счастья, Василий Тимофеич. А вы где думаете остановиться?.. -- Право, не знаю... Да это решительно все равно. Я не один, а нас целая компания приехала. -- Так-с... Знаете, я вам посоветую остановиться в Американской гостинице. Самая приличная... Я там же остановился. Ведь я тоже не один здесь... Кстати, вы, кажется, знакомы с моей племянницей, Настасьей Яковлевной? -- Да... -- Она здесь... -- Где здесь? -- Да вон у столика сидит и чай пьет... Барышников пристально наблюдал, какое впечатление произведет на Окоемова эта неожиданная новость, и, кажется, разочаровался. Лицо Окоемова осталось таким же, и он даже не взглянул в ту сторону, куда ему указывал Барышников. Это было своего рода испытание. -- Да что мы тут стоим?-- торопливо заговорил Барышников, вытирая губы рукой.-- Вероятно, ждете багажа? Пока что присядемте к нашему столику, а то племянница уже соскучилась... Знакомых нету, ну и сидит одна... Идемте... Столик, за которым сидела Настасья Яковлевна, был по другую сторону залы, так что Окоемов не мог его видеть со своего места. Девушка, действительно, сидела одна. Перед ней стыла чашка чая. Одета она была в простенькую летнюю накидку и в самое простое шерстяное платье. Широкая летняя соломенная шляпа покрывала тенью верхнюю часть лица. Да, это было то самое лицо, которое давеча мелькнуло на платформе. Девушка оглянулась на шум шагов и остановила на Окоемове испуганно-вопросительный взгляд. -- Вот, Настенька, наш родной москвич,-- рекомендовал Барышников, выдвигая вперед Окоемова и зорко наблюдая за племянницей.-- Он у нас бывал в доме... Еще, помнишь, когда им сделалось дурно. -- Да, да, помню...-- ответила девушка и с улыбкой протянула свою худенькую руку. Окоемов только теперь понял, кто Барышников делает им очную ставку, и что девушка выдержала этот экзамен с полным хладнокровием. Он чувствовал, как у него захолонуло на душе, как пошли перед глазами красные круги, и присел на ближайший стул, стараясь принять равнодушный вид. Настасья Яковлевна спокойно смотрела на него своими темными большими глазами, слегка раскачивая левой рукой зонтик. -- Да, так вот-с, я советую, Настенька, советую Василию Тимофеичу остановиться в "Американской". У нас там я видел и свободный номер... Гостипица чистенькая. Не правда ли, Настенька? -- Да, хорошая...-- согласилась девушка, опуская глаза. -- Мне нужно, по крайней мере, три номера или два больших,-- проговорил Окоемов, собираясь с силами. -- Большая семейка, значит... же-же!-- засмеялся Барышников по неизвестной причине.-- Что же, найдется и три, ежели будет нужно. Но выпьем ли мы чего-нибудь для встречи? -- Нет, благодарю вас, я не могу пить... Устал с дороги. -- Здесь поправитесь, Василий Тимофеич,-- засмеялся Барышников.--: Главная причина -- воздух здесь чистый и всякое прочее... Настенька, что же ты молчишь? Занимай гостя, потому как ты должна отвечать за даму. -- Нет, пожалуйста, не безпокойтесь, Настасья Яковлевна. Я сейчас ухожу. Меня ждут мои компаньоны... Протянув руку, Окоемов прибавил: -- Надеюсь, мы с вами еще встретимся, Настасья Яковлевна? Девушка что-то хотела ответить, но Барышников ее перебил: -- Как же не встретитесь, конечно, встретитесь. Может-быть, на одном коридоре и жить придется... Заверните как-нибудь, Василий Тимофеич, чайку попить на сибирский манер. -- Благодарю... Девушка проводила Окоемова своим спокойным взглядом и принялась за остывший чай. -- Я их весьма уважаю, господина Окоемова,-- бормотал Барышников.-- А что касается ихняго предприятия, так это даже совсем пустое дело. Денег много, вот и тешат охотку... Окоемов вернулся к своим в каком-то тумане. Княжна даже испугалась, увидев его побледневшее лицо. -- Вам уже дурно? -- Нет, так... ничего... Сережа уже не рад был, что свел Окоемова с москвичом: все было готово, багаж получен, извозчики наняты, и он горел нетерпением поскорее уехать с вокзала, точно от этого зависело все. Окоемов, пошатываясь, вышел на подезд и молча поместился на одном извозчике с княжной. -- Нет, вы больны, Василий Тимофеич...-- продолжала она тревожиться, заглядывая в лицо Окоемову. Когда экипаж покатился, Окоемов точно проснулся, посмотрел назад и проговорил: -- Вы видели, Варвара Петровна, девушку, с которой я сейчас разговаривал, в соломенной шляпе?.. -- Да, издали видела... Какие-то ваши знакомые? -- Это та самая девушка, про которую я вам говорил в Москве... Какая странная встреча, т.-е. собственно ничего нет страннаго, потому что я знал, что она уехала на Урал. -- Неужели?-- всполошилась княжна.-- Вернемтесь... я уже хочу ее посмотреть. -- Вы ее увидите там, в гостинице. Пред Окоемовым с новой силой воскресало это чудное девичье лицо, полное такой чарующей прелести. Да, он видел ее и еще чувствовал пожатие маленькой тонкой руки. Как все в ней просто и спокойно, как это бывает только у людей с большим характером. Что она думала? Была ли рада этой встрече? Кстати, встреча, вероятно, была заранее подготовлена Барышниковым с какой-нибудь целью. Этот дурашливый купеческий выродок достаточно хитер, чтобы делать что-нибудь даром. -- Послушайте, Василий Тимофеич, я уже боюсь...-- жаловалась княжна, ухватившись одной рукой за пояс извозчика.-- Нам попался какой-то совсем сумасшедший извозчик... Тише ты, извозчик! Княжна боялась лошадей и даже побледнела от волнения. -- Помилуйте, сударыня...-- обиделся извозчик. -- Ничего, успокойтесь,-- уговаривал Окоемов.-- Посмотрите, вон и другие так же скоро едут. В этот момент их обогнал Сережа. Он был счастлив, что попался хороший извозчик, и весело размахивал своим шлемом. -- Он уже разобьется!-- искренно пожалела княжна и даже крикнула:-- Сергей Ипполитыч, у вас тоже сумасшедший извозчик... -- Здесь все извозчики сумасшедшие,-- шутил Окоемов.-- Вы не бойтесь: сейчас приедем... Быстрая сибирская езда очень нравилась Окоемову, а в настоящий момент как нельзя больше соответствовала его настроению,-- ему хотелось лететь вперед и вперед. Они проехали предместье и начали подниматься в гору, вершину которой занимал настоящий дворец с громадным садом. -- Это что такое?-- осведомился Окоемов -- Как что? Харитоновский дом... Золотопромышленники Харитоновы были, ну, значит, ихний дом. Это палаццо оставалось памятником бурной эпохи сороковых и пятидесятых годов, когда в Екатеринбург хлынула волна сибирскаго таёжнаго золота.

IX.

Вид города на всех произвел самое благоприятное впечатление. Это был такой бойкий торгово-промышленный пункт уже сибирскаго склада. Широкия улицы, много хороших домов, магазины, общий вид довольства -- все это бросалось в глаза с перваго раза. Сережу обрадовало больше всего то, что везде было много извозчиков, а если есть извозчики, значит, есть и жизнь,-- у него была на все своя мерка. "Американская гостиница" уже по наружному виду внушала известное доверие, которое вполне оправдалось при более близком знакомстве. Чистые номера, вежливая прислуга, общий тон порядочности. Сережа понюхал воздух и тоном знатока решил: -- Ничего, можно жить... Даже есть бильярд. Экспедиция разместилась в трех номерах: один номер занял Окоемов с Сережей, другой -- женщины, а в третьем -- остальные мужчины. На такое деление заявила протест одна Таня, непременно желавшая остаться вместе с отцом. -- Я не хочу с бабами...-- капризно повторяла она. -- Потерпи, деточка,-- уговаривал Потемкин.-- Потом мы вместе будем жить... -- А если мне надоело с ними?.. Девочка привыкла к известной самостоятельности, и ее стесняла невольная опека трех женщин. -- Мы здесь останемся дней пять, а может-быть, и целую неделю,-- обявил Окоемов.-- Каждый может делать, что хочет. А там я скажу, как и что будет... У всех сразу появилось несколько планов. Сережа в тот же вечер попал на какое-то загородное гулянье и вернулся только к утру, Калерия Михайловна отправилась в женский монастырь, студент Крестников осматривал музей Уральскаго Общества любителей естествознания, фельдшер Потапов занялся составлением походной аптечки, Анна ?едоровна принялась за реставрирование гардероба Тани, а Потемкин, по обыкновению, исчез неизвестно куда. Без дела оставалась одна княжна и страшно скучала. Ее ничто не интересовало. "Уже совсем напрасно я сюда приехала..." -- с грустью думала княжна, наблюдая, как умело и быстро работает хохлушка Окоемов, как приехал, так и пропал по своим делам, и княжна еще больше почувствовала свое одиночество. Она с тоской прислушивалась к отдаленному щелканью бильярдных шаров, к шуму шагов в коридоре, смотрела в окно на улицу и решительно не знала, что ей делать, за что приняться, куда себя пристроить,-- она походила на рыбу, выброшенную на сухой берег. Кончилось тем, что княжна легла на кровать и расплакалась, как ребенок. -- Вы это о чем, Варвара Петровна?-- удивилась хохлушка. -- А так... скучно... Одним словом, нервы. Уже не обращайте на меня внимания... Это со мной бывает. Хохлушка оставила свою работу и присела на кровать. Она взяла руку княжны и долго гладила ее своими большими руками, как делают с больными детьми. Это молчаливое участие тронуло княжну. Какая добрая хохлушка и какая невозмутимая. Впрочем, при таком завидном здоровье можно быт уравновешенной. А хохлушка сидела и говорила: -- Ничего, помаленьку устроимся... Если будет у нас свой огород, свои коровы, куры, овечки, свиньи, лошади,-- чего же больше? Вы любите свиное сало?.. Этот наивный вопрос разсмешил княжну. Какое сало? Разве можно любить или ненавидеть свиное сало? -- Ну, тогда, может-быть, вы любите сухое варенье?-- спокойно продолжала хохлушка.-- Я умею его делать... Очень вкусно. И сохраняется отлично. О чем же горевать?-- не понимаю... Сыт, одет, и слава Богу. Сколько есть людей голодных... Ах, сколько! А я не могу видеть голоднаго человека. Кажется, взяла бы да всех и накормила: все ешьте и все будьте сыты. -- Какая вы милая, Анна ?едоровна,-- невольно вырвалось у княжны.-- И какая я кислятина рядом с вами. Я уже себя ненавижу... -- Зачем ненавидеть, т.-е. вообще напрасно безпокоить себя... Маленькая Таня тоже взобралась на кровать и, как котенок, прикурнула в уголочке. Княжна гладила ея шелковистые волосы и начинала чувствовать, что у них образуется одна семья, и что она начинает всех любить, и что все это очень хорошо. Ей сделалось стыдно за свои слезы, и она улыбалась виноватой улыбкой, как напроказивший ребенок. -- Вот вы считаете себя лишней и ненужной,-- продолжала хохлушка своим ровным, мягким голосом, производившим необыкновенно успокоительное действие на княжну уже однеми интонациями: -- а без бабы тоже нельзя... Как ни хитри, как ни выворачивайся, а без нашей сестры тоже не обойдешься. Конечно, мужчины умнее нас, потому что они получают лучшее образование, они энергичнее, потому что это зависит от природы, но, несмотря ни на свой ум, ни на образование, ни на энергию -- они находятся в полной зависимости от нас, женщин. Достаточно уже того, что они принадлежат так или иначе нам же... Тут и делить нечего, а только каждый делал бы свое дело. Да, без бабы невозможно, и Василий Тимофеич это отлично понимает... -- А если он ошибается, т.-е. может быть неудачный выбор -- я говорю только о себе. -- Пустяки... Куда он без нас денется?.. Наконец просто у нас вот есть эта девчонка, которую нужно воспитывать. Эта уверенность хохлушки и ея философия окончательно успокоили княжну, так что, когда вечером вернулся Окоемов, она встретила его с улыбавшимся лицом. Окоемов тоже был в хорошем расположении духа. -- Вот это отлично, что вы улыбаетесь,-- говорил он, крепко пожимая руку княжны.-- Я читал какой-то английский детский разсказ... В нем дети решают вопрос, что такое папа. Один говорит, что папа это игрушка, другой -- сласти, а одна девочка сказала, что папа -- это когда мама смеется... Не правда ли, как это хорошо? Вообще хорошо, когда женщины улыбаются... Мои, т.-е. наши дела обстоят отлично. Сейчас только от своего агента... Он устроил все, что было нужно. Да... А время больше, чем деньги. -- Значит, мы скоро уедем отсюда?-- спросила княжна. -- О, да... По возможности скорее. Нужно работать... Ах, какой край, Варвара Петровна, какой чудный край! Я его сейчас обездил... по карте, конечно. Нет, нужно быть безнадежно-безсовестным человеком, чтобы при таких условиях не сделаться миллионером. -- У вас уже всегда миллионы на уме, а я это уже не люблю... -- Да ведь я люблю не деньги, а заключающуюся в них страшную силу. Зачем не называть вещи своими именами?.. Русские хорошие люди оттого и безсильны, что не умеют обращаться с деньгами. Ну, да это вы увидите потом, что такое деньги... А где Сережа?.. Княжна только махнула рукой. Разве Сережа может просидеть дома хоть один день?.. Окоемов был в слишком хорошем настроении, чтобы оставаться одному. А Сережа, как на грех, "закатился" неизвестно куда. Было уже часов девять вечера, и на улицах сделалось темно. Что делать? Окоемов зашел в номер своих компаньонов. Фельдшер Потапов приводил в порядок приобретенные медикаменты, студент Крестников лежал на кровати с книгой в руках. -- Ну, что новаго, господа?-- спрашивал Окоемов, подсаживаясь к студенту. -- А я был в музее... Очень интересно,-- сообщил Крестников.-- Я никак не ожидал встретить в провинции что-нибудь подобное. -- Вот то-то и есть. -- Много интереснаго, так что я для перваго раза сделал только беглый обзор. Есть прекрасная библиотека... Вообще работают. -- Вот и вы учитесь. Будет свободное время, тогда будем заниматься ботаникой, минералогией, геологией, зоологией... Нужно будет пристроиться к этому Обществу. Мне оно очень нравится. Да, будем знакомиться, учиться, работать. Поговорив со студентом, Окоемов вышел в коридор и долго шагал из одного конца на другой. В передней он видел доску с фамилиями проезжающих и заметил, что Барышников занимал пятый номер, который был в том же коридоре, в который выходили и их номера. Значит, она была здесь, совсем близко... Эта мысль тревожила и волновала Окоемова. Наверно, она сейчас дома. Что-то она делает, о чем думает?.. Окоемов опять почувствовал, что у него начинает кружиться голова и давит грудь, так что нечем было дышать. Он спустился во второй этаж, где помещалась общая зала, буфет и бильярдная. Везде было пусто, и только в зале ужинал какой-то заезжий инженер. -- Отчего это у вас так пусто?-- спросил Окоемов старика-маркера, дремавшаго в бильярдной. -- А у нас всегда так, барин... Не Петербург. Здешняя публика не уважает, чтобы зайти, например, в трактир и попросту напиться чайку. Так, проезжающие больше, да иногда пьяные или на бильярде играют по праздникам. -- А вы давно здесь служите? -- Да уж лет с десять... -- Всех, вероятно, знаете?.. Золотопромышленников много останавливается? -- Бывают... Только какие нынче золотопромышленники поедут в гостиницу? Одно название, что золотопромышленники... -- А Барышников? -- Марк-то Евсеич? Угорели немножко Барышниковы... Было да сплыло, а теперь только одна слава осталась. Марк-то Евсеич окончательно порешил свои промысла... Сказывают, за безценок продал. Конечно, они ему не к рукам: сам проживает в Москве, ну, какие там промысла. Вернувшись в номер, Окоемов чувствовал, что чего-то недостает. Его тяготило собственное одиночество, и он мысленно обругал Сережу. Вот человек, который, кажется, ни о чем не в состояния позаботиться... Укладываясь спать, Окоемов мысленно пожелал покойной ночи Настасье Яковлевне. Она тоже, вероятно, в постели и, может-быть, вспомнила о сегодняшней встрече. Милая девушка, спи покойно, и дай тебе Бог всего хорошаго. В голове у Окоемова вертелись обрывки сцен далекаго путешествия, сегодняшний разсказ маркера и т. д. Он долго не мог заснуть, и мысль упорно сосредоточивалась на ней. Нужно было воспользоваться случаем и окончательно выяснить дело. Все равно, как-нибудь да разрешить вопрос. Вот если бы княжна догадалась сама познакомиться с ней. Давеча у Окоемова вертелось на языке предложить это княжне, но он не решался. Кто знает, может-быть, обстоятельства сложатся сами собой, как сегодняшняя встреча на вокзале. Все может быть. Счастье было так велико, что Окоемов в этом случае начинал думать о самом себе, как о постороннем человеке. Он знал только одно, что другой такой девушки еще никогда не было, нет и не будет. Он так и уснул с мыслью о ней, счастливый тем, что она тут, совсем близко. Его разбудил на разсвете Сережа, вернувшийся заметно навеселе. -- Я, кажется, тебя разбудил?..-- шепелявил он прилипавшим языком, делая неверные шаги. -- Немножко... Сережа остановился посредине комнаты, улыбнулся блаженной улыбкой, а потом сел прямо на пол. -- Вот поди ж ты, а?-- удивлялся он, продолжая улыбаться.-- Штука, брат... т.-е. совсем не штука, а с каким я инженером познакомился. Мы с ним выпили на "ты". Только вот фамилию его я забыл дорогой... Вообще, отличный человек. И все мне разсказал. Потом две каких-то барыни... одна ничего... гм... Потом доктор... член окружнаго суда... Знаешь, Вася, положительно здесь можно жить. -- И бильярд есть и сардинки? -- Нет, не то... да, не то. А я дальше не поеду, вот и все... Нет, какой инженер... полицеймейстер... А как зовут эту дамочку? -- Да где же ты был, безпутный человек? -- Где я был? Э, брат, я был где-то за городом... Извозчик знает. А инженер рубаха-парень... Если бы таких людей побольше... же-же!.. -- Вот что, Сережа, самое лучшее, что ты сейчас можешь сделать -- это лечь спать. -- А я здесь останусь... да!-- сказал Сережа, начиная раздеваться, сидя на полу.-- Отлично, чорт возьми... А дамочка... Музыка играла, публика... Никак не ожидал! Сережа разделся, лег и сейчас же заснул, как убитый, а Окоемов продолжал лежать с открытыми глазами и чувствовал, что больше не уснет. Было раннее летнее утро. В окно из-за шторы пробивался первый солнечный луч. Где-то тихо и протяжно ворковали голуби, задорно чиликали воробьи и слышался гул чьих-то шагов по каменному тротуару. Окоемов сел на постели и проговорил вслух: -- Что же это такое?.. Нужно действовать энергичнее... Нет, подождите, Марк Евсеич, мы еще посмотрим, чья возьмет!.. Ни одному вашему слову не верю... Да, не верю. При дневном свете для него все было так ясно и просто. Ему даже хотелось крикнуть: -- Я здесь... Милая, ничего не бойся!.. Я тебя люблю...

X.

Агент Окоемова на весенних торгах, которые производятся ежегодно уральским горным правлением, купил несколько приисков в разных дачах. Это один из самых оригинальных аукционов в России. Золотопромышленники делают массу заявок, которыя остаются не у дел и поступают обратно в казну, а казна пускает их с вольных торгов, как выморочное имущество. Окоемов очутился сразу владельцем шести приисков, которые в общей сложности стоили около двух тысяч рублей. Нужно заметить, что все эти прииски находились только в казенных дачах, отведенных для эксплоатации частных золотопромышленников, а владельческия дачи сюда не входили. Агент Окоемова представлял собой типичнаго уральскаго промышленнаго человека, жившаго "своими средствами". Это был средних лет господин, приличный, умный, энергичный, но зараженный до мозга костей разными проектами, неизменно клонившимися к его обогащению. По его словам, он уже до десяти раз был совсем близко у цели, но мешала какая-нибудь ничтожная подробность. Богатство было вот тут, совсем близко, и ускользало из рук, как шапка-невидимка. По своей сущности это был неизлечимо поврежденный человек, как изобретатель Потемкин, хотя сфера деятельности была совсем другая. Окоемову нравилась в нем его энергия и вера в свою звезду. И фамилия у него была чисто-сибирская: Утлых, Илья ?едорыч. Проживал он в собственном маленьком домике, имел семью и бился, как рыба о лед. -- Раз у меня какой случай был,-- разсказывал Утлых, шагая по комнате; он не мог говорить сидя: -- да, случай... Был прииск, и все я его собирался разведать... А тут подвернулись другия дела, я пропустил срок, и он ушел в казну. Я уехал по делам, не посмел к торгам, и прииск ушел за 120 рублей. И представьте себе: за одно лето на нем было намыто три пуда золота. Это, по 20 тысяч за пуд, получается все 60 тысяч, т.-е. чистых любая половина. Да... В другой раз меня подвел компаньон. В третий... И все из-за пустяков, Василий Тимофеич. Конечно, я человек небогатый, и для меня сто рублей большия деньги. Вот из-за этого и погибаю. Кроме золота, Утлых занимался и другими "предметами": имел железный рудник, несколько заявок на азбест, скупал драгоценные камни, искал залежи киновари и оловянной руды и т. д. Каждый следующий день мог его обогатить навсегда, а только "сегодня" давило и не давало хода. Одним словом, это был в своем роде фанатик легкой наживы по специально-сибирской логике, и Окоемов находил в нем родственныя черты. -- Я уже несколько лет разыскивал киноварь,-- обяснял он:-- ведь это почище золота... Она попадается в розсыпях отдельными зернами. Делал разведки, ездил, и вдруг на юге России открывают громадное месторождение, в Екатеринославской губернии. Ртути больше не нужно, и мои труды пропали. Теперь ищу олово... Медь стоит около 8 рублей пуд, а олово 22 рубля. Представьте себе, что найду коренное месторождение: ведь это миллионы. Да... Азбест, литографский камень, марганец -- везде богатство. Нет, с марганцем мы опоздали: он открыт уже на Кавказе. Наконец фосфориты -- ведь это последнее слово агрономии, а где же быть фосфоритам, как не на Урале? У меня есть одна горка на примете... Да что тут говорить, поживете -- сами, увидите. -- И недостает каких-нибудь пустяков, Илья ?едорыч? -- Даже смешно сказать... Ефимовы от кого пошли жить? Ведь я же им купил Надежный прииск с торгов, как вот вам. А Глазковы? Ивановы? Все они теперь богачи, а я вот для других должен хлопотать... -- Но ведь это все временно? -- Конечно, только пока... Говоря между нами, у меня есть на примете таких два месторождения каменнаго угля, что отцу родному не уступлю. Только вот не хватает средств для начала дела. А каменный уголь сейчас все... Есть даже нефть, т.-е. знаки. Я еще сам сильно сомневаюсь, хотя она и должна быть на Урале. -- Почему вы так думаете? -- Помилуйте, да как же иначе? У нас решительно есть все, кроме киновари, олова и нефти... И я их разыщу. В специально-приисковом деле Утлых, что называется, собаку сел и наперечет знал всех золотопромышленников и все прииски, со всеми мельчайшими подробностями. -- Вы за свои две тысячи купили богатство,-- обяснял он Окоемову, делая уверенный жест.-- Помилуйте, за эти деньги вы приобрели площадь земли в три тысячи десятин... Имеете право ее разрыть вдоль и поперек, уплачивая за каждую десятину всего по одному рублю казенной подати в год. Я вам нарочно купил два прииска на севере, два в среднем Урале и два на юге -- выбирайте из любых. Вот сездим, посмотрим и тогда решим, с чего начать. -- А по вашему мнению, что лучше? -- По моему? Я взял бы разработку южпых промыслов. Дело самое верное... Из этих бесед Окоемов вывел заключение, что Утлых страдал одной слабостью, которая присуща провинциальным прожектерам -- он искал богатства как можно дальше от своего Екатеринбурга, точно золоту не все равно было лежать, где угодно. Это напоминало больных, которые едут за здоровьем в чужие края. В общем этот уральский американец очень нравился Окоемову, хотя он и смотрел на него, как на неисправимаго мечтателя. Они уговорились вместе осмотреть целый ряд промыслов и свои купленные прииски. Провинция везде останется провинцией, и весть об Окоемове, как новом золотопромышленнике, разошлась с поразительной быстротой... В "Американскую гостиницу" начали являться разные подозрительные субекты и даже деревенские мужики с самыми заманчивыми предложениями. У каждаго было на примете по нескольку самых надежных и верных мест. Приносили даже пробы песку и кварца. Все это были люди того же типа, как и Утлых, хотя в меньшем масштабе. -- Вас спрашивает какой-то мужик...-- докладывал каждое утро Окоемову коридорный. -- Какой мужик?.. -- А он с ранняго утра ждет... Еще вчера приходил. -- Позови... Входил мужик, настоящий мужик. Крестился на образ, кланялся, откашливался с таинственным видом и заводил стереотипный разговор: -- Наслышаны мы, что вы, значит, касаемы к золоту, так оно тово... Есть верные знаки. Уж такое место, такое место -- вот какое спасибо после скажете. Богачество... Все эти разговоры обыкновенно заканчивались просьбой относительно задатка. Сначала Окоемов имел неосторожность давать деньги, а потом бросил -- это ни к чему не вело. Окоемова интересовал самый тип этого уральскаго промысловаго человека, зараженнаго несбыточными мечтами. Мысли о легкой наживе, казалось, витали в самом воздухе. Кроме "золотых мужиков", одолевали еще продавцы каменных изделий и драгоценных камней. Это были мелкие скупщики, торговавшие кустарными произведениями. Екатеринбург давно служит центром производства и торговли драгоценными камнями. Окоемов приобрел несколько типичных образцов местных пород и очень удивился, что найти порядочную- коллекцию уральских камней в Екатеринбурге так же трудно, как где-нибудь в Сахаре кусок льда. Он нашел несколько дрянных коллекций в магазинах, но за них запрашивали такия цены, что было даже неловко за продавцов.- Ознакомившись с ценами на каменное сырье, Окоемов заметил студенту Крестникову: -- Вот вам наш интеллигентный грех... В центре камней вы не найдете порядочной коллекции, а между тем здесь, наверно, есть много молодых интеллигентных людей, которые за 15 рублей жалованья готовы корпеть над перепиской с утра до ночи. Это наконец возмутительно... Я подсчитывал и нахожу, что можно этим делом заняться серьезно и пустить в оборот тысячи таких коллекций по ценам в сто раз дешевле, чем сне сейчас продаются. Вы только сочтите, сколько у нас средних учебных заведений, сколько народных школ -- спрос громадный. И он будет все возрастать... Для народной школы, например, можно приготовлять коллекции из пятидесяти типичных экземпляров рубля за два. Вот вам прекрасная и крайне полезная работа, которая для своего начала не требует большого капитала, а только некоторых специальных знаний... С другой стороны, это предприятие даст возможность парализовать всех этих скупщиков-кулаков, которые держат сотни кустарей в ежовых рукавицах. И все у нас так: будем у хлеба сидеть голодом... С первых же шагов для Окоемова все резче и резче начала выступать эта роковая русская черта неуменья пользоваться окружающими богатствами. Кажется, все дано людям, чтобы жили и благоденствовали, а они упорно не желают. Получались вопиющия несообразности, возмущавшия Окоемова на каждом шагу до глубины души. Раз он, отправившись вечером пройтись с княжной, зашел в магазин купить варенья. -- Нет ли у вас какого-нибудь здешняго варенья?-- спрашивал Окоемов разбитного приказчика. -- Здешняго-с? Никак-нет-с... У нас есть лучшие сорта: Абрикосова-с. Шестьдесят копеек фунт... -- Из Москвы? -- Точно так-с... У нас все варенье из Москвы-с. Лучшие сорта. Окоемов только пожал плечами. -- Это просто какое-то зверство!-- ворчал он, возвращаясь с покупкой домой.-- Я иначе не умею назвать... Север -- страна всевозможных ягод по преимуществу. И каких ягод... Мне разсказывали, что в Башкирии продают чудную степную клубнику прямо возами. Ведро стоит часто 10--15 копеек. Что же будет стоить варенье? Даже смешно сказать: пятнадцать копеек фунт, а мы заплатили шестьдесят. Мне даже хочется просто побить кого-нибудь... -- Вы уже волнуетесь, Василий Тимофеич. -- Как же не волноваться, когда все так возмутительно... Ах, как все глупо!.. Ведь это же кусок хлеба специально для женщин. На сто рублей можно заработать триста... Чего же вам больше? -- У вас все разговоры только на деньги сводятся... -- А как же иначе? Я уже говорил вам, что я купец, самый настоящий купец, и не могу видеть, когда другие не понимают собственной пользы. Опять имею в виду только интеллигентных людей, в частности -- интеллигентных женщин, которых и здесь, наверно, непочатый угол. Ищут работы, голодают, а верный кусок хлеба лежит под носом... -- Но ведь нужны сто рублей, вы же сами говорите? А где бедная интеллигентная женщина их найдет?.. -- Ага, вот в этом и вся суть, т.-е. в деньгах. Вы, например, в течение года службы у меня должны накопить вот эти самые сто рублей, и все другие служащие тоже... Моя задача -- заставить вас это сделать. А раз будут сто рублей, у человека уже почва под ногами. Сколько требуется везде рабочих рук, труда, а мы только смотрим, как ленивые рабы. Вот я с вами толкую о вареньи и теряю время. Да... Я это чувствую. Помилуйте, такое прозаическое занятие... "Чем вы занимаетесь?" Ведь стыдно сказать: "я варю варенье". Ах, как все это глупо и нелепо... -- Отчего вы сами этим не займетесь, если это вам нравится? -- По очень простой причине: не хочу отбивать женский хлеб. Показать, как это делается -- это могу, но заниматься самому не стоит. Знаете, нто бы я здесь сделал: открыл бы сахарный завод. Да... Земли здесь сколько угодно, топлива тоже, рабочих рук тоже, да еще в выигрыше провоз. Сахар -- товар, который всегда в моде и не имеет обрезков. Да, если бы я хотел исключительно только наживать деньги, я так бы и сделал. Из-за варенья они чуть не поссорились. Княжна серьезно обиделась. -- Вы уже мне не нравитесь, Василий Тимофеич... Только и слышишь: деньги, деньги!.. А если мне уже их не нужно, этих ваших денег? Вот не нужно, и все тут. И другим женщинам тоже... Всякий делает свое маленькое дело, и хорошо, что не думает о деньгах. Это вы в своей Америке заразились деньгами... -- Вы меня считаете ненормальным человеком? -- Да... У вас есть пунктик, как говорят доктора. -- А мужики говорят про таких людей, что у них заяц в голове прыгает? Что же, вы правы, Варвара Петровна... Есть заяц. Больше не буду говорить о деньгах... Княжне вдруг сделалось его жаль, и она посмотрела на него такими заискивающими глазами. Ведь она его так любила и так верила в него, если бы всего не отравляли эти проклятыя деньги... -- Ну, помиримтесь, милая Варвара Петровпа,-- добродушно просил Окоемов. -- И я уже не буду вас бранить...

XI.

Знакомство княжны с Настасьей Яковлевной состоялось само собой, благодаря маленькому приключению с Таней. Девочке наскучило сидеть в номере, и она получила позволение гулять в коридоре. Воспользовавшись этой относительной свободой, Таня пробралась сначала в бильярдную и познакомилась со стариком-маркером, потом ее нашли уже в кухне, где жила тоже маленькая девочка. Одним словом, Таня ориентировалась в гостинице и чувствовала себя как дома, что очень огорчало княжну. Раз девочка засиделась в кухне дольше обыкновеннаго и, чувствуя за собой вину -- ей было запрещено ходить туда -- хотела наверстать время быстротой возвращения и пустилась по коридору во всю прыть. Но тут и случилось происшествие. Таня запнулась и полетела на пол с разбега. Когда княжна выскочила на крик в коридор, она увидела, что Таню подымает с полу какая-то незнакомая девушка. -- Ничего, мы немного разбились...-- говорила незнакомка, вытирая окровавленное личико Тани носовым платком. Княжна поблагодарила незнакомку и хотела увести Таню к себе в номер, но девочка закапризничала и, ухватившись ручонками за платье незнакомки, не желала с ней разставаться. -- Вы меня будете бранить...-- повторяла она.-- А тетя добрая... -- Ты уже опять была в кухне, негодная девчонка? Таня упорно молчала, крепко ухватившись за платье своей защитницы. Незнакомка сделала княжне знак глазами и пригласила ее к себе в номер. Княжна только теперь вгляделась в нее и узнала в ней ту самую девушку, о которой ей столько раз говорил Окоемов. Это открытие ее заинтересовало, и она молча пошла за ней. -- Посидите у меня, пока девочка успокоится,-- проговорила незнакомка, когда оне вошли в большой номер.-- Кстати, я совершенно одна... -- Если не ошибаюсь, я видела вас на вокзале, когда мы приехали? Мне говорил о вас Василий Тимофеич... -- Г. Окоемов? Да, я его встречала несколько раз в Москве... Я сейчас, только умою эту стрекозу. Она увела девочку к умывальнику и помогла ей умыться, а затем сама вытерла мокрое детское личико полотенцем. -- Какая милая девочка... Это ваша дочь? -- Нет, я не замужем... У нея нет матери. А вас как зовут? -- Настасья Яковлевна... Мы скоро уезжаем с дядей в Москву. -- Я вам могу только позавидовать.. Я тоже московская и очень скучаю по Москве. Оне разговорились. Княжне очень понравилась эта оригинальная девушка. У нея было совсем особенное лицо, одно из тех типичных женских русских лиц, которыя не забываются. Особенно шла к ней гладкая прическа, открывавшая умный большой лоб. Княжна чувствовала, что точно давно-давно знакома с этой девушкой. -- А я здесь пробуду до осени,--сообщила она.-- С одной стороны, жалею, что приехала сюда, а с другой... Как жаль, что вы совсем не знаете Василия Тимофеича. Это совсем особенный человек... В кратких словах княжна разсказала о цели своей экспедиции и об ея личном составе. Настасья Яковлевна внимательно ее выслушала и ответила одной фразой: -- Да, я слышала... Мне говорил дядя о г. Окоемове. Княжне показалось, что девушка говорит о г. Окоемове слишком равнодушно, и про себя немного обиделась. Разве есть другой г. Окоемов? Очевидно, девушка ничего не знала или слышала что-нибудь не в его пользу. Затем, как показалось княжне, девушка относилась к ней с некоторым недоверием. -- Вы опять в Москву?-- спрашивала княжна, поднимаясь. -- Да... С этого началось случайное знакомство, о котором княжна почему-то не сказала Окоемову ни одного слова. В следующий раз она встретила Настасью Яковлевну в коридоре и не узнала ея: девушка шла в шелковом сарафане и в шелковом платочке на голове, что к ней очень шло. -- Я уже не узнала вас, Настасья Яковлевна. Какой странный костюм... -- Сегодня воскресенье, и я только-что вернулась из моленной. Мы ведь по старой вере... староверы.... -- А, вот что... Этот сарафан очень идет к вам, как и всем женщинам вообще. Замечательно хороший костюм, который идет ко всем возрастам и даже к некрасивым женщинам. Наши платья ничего не стоят по сравнению... А вы просто красавица в своем сарафане. Этот комплимент заставил Настасью Яковлевну раскраснеться, а княжна стояла и любовалась красавицей. Да, у Окоемова недурной вкус... И какое чудное лицо, такое молодое и такое серьезное. Княжна кончила тем, что обняла и расцеловала раскольницу. -- Я не знаю уже, за что я вас полюбила... Как жаль, что вы скоро уезжаете!.. Настасья Яковлевна ничего не ответила, а только тоже опустила глаза. -- Кстати, пойдемте к нам чай пить,-- предложила княжна.-- В нашем номере одне женщины. Девушка на одно мгновение поколебалась, а потом молча пошла за княжной. Ея появление в номере произвело некоторую сенсацию. Таня смотрела на нее с раскрытым ртом,-- это не была просто добрая тетя, а что-то особенное, высшее, чего она еще никогда не видала. Настасья Яковлевна сняла свой платок, и Таня пришла в окончательный восторг от ея туго заплетенной косы. -- И мне такое же платье...-- проговорила она, ощупывая сарафан гостьи, сделанный из старинной тяжелой шелковой материи. Хохлушка отнеслась к этому праздничному наряду москалихи довольно презрительно, зато Калерия Михайловна ахнула от восторга. -- Вот это отлично: наше родное, русское...-- повторяла она в каком-то детском воодушевлении.-- Да, отлично... -- Еще бабушкин сарафан,-- обяснила Настасья Яковлевна.-- Видите, старинный позумент с висюльками... Такого уже нынче не делают. И пуговицы тоже старинныя... Это торжество женскаго севера задело хохлушку за живое, и она сделала презрительную гримасу. То ли дело хохлацкия запаски и плахты,-- что может быть лучше? И чему обрадовались эти кацапки!.. Вот невидаль, что обшит сарафан разными цацами!.. То ли дело, когда девушка наденет на голову живые цветы... Кончилось тем, что хохлушка придралась по какому-то поводу к Калерии Михайловне, и чуть не вспыхнула первая ссора за все время их путешествия. Но в этот критический момент в дверях показался Окоемов. Он на мгновение остановился в дверях, посмотрел на Настасью Яковлевну прищуренными глазами, как делают при неожиданно-ярком свете, и только потом подошел поздороваться. -- Я вас не узнал, Настасья Яковлевна... -- А я вас сразу узнала...-- спокойно и просто проговорила девушка.-- Отчего вы к нам никогда не зайдете? Дядя вас приглашал... -- Говоря откровенно, мне очень хотелось быть у вас,-- в том же тоне ответил Окоемов,-- но я просто не решался... Несколько раз собирался и не мог. Сам не знаю, что меня удерживало. Боялся вам помешать, потом куча своих дел... Вы, кажется, скоро уезжаете? -- Да, на-днях. -- Опять в Москву? -- Да... Девушка наскоро выпила свою чашку и начала прощаться. Протягивая руку Окоемову, она проговорила: -- А вы все-таки заходите к нам... -- Благодарю. Постараюсь быть. Она вышла. В номере водворилось неловкое молчание. Все три женщины инстинктивно ревновали эту Настасью Яковлевну к своему патрону. На их глазах промелькнуло молодое счастье, напомнив о былом. -- Да, я пришел обявить вам, господа, что уезжаю на несколько дней,-- спохватился Окоемов.-- Всего на несколько дней... Мы едем вместе с Утлых посмотреть промысел. -- А если вы не вернетесь?-- спросила княжна. -- Вернусь, вернусь...-- успокоил Окоемов.-- Тащить всех за собой неудобно, а мне необходимо обехать до десятка промыслов и осмотреть свои, чтобы сделать окончательный выбор. И это не понравилось всем женщинам, которыя начинали смотреть на Окоемова с чувством собственности. -- С вами останутся Потапов, Крестников и Потемкин,-- обяснял Окоемов. Вечером этого же дня Окоемов неожиданно встретил Настасью Яковлевну на улице. Она была в своем обыкновенном шерстяном платье и в соломенной шляпе. -- Здравствуйте, Настасья Яковлевна. -- Здравствуйте... А я сейчас из магазина,-- точно оправдывалась девушка, показывая небольшой сверток.-- Скоро уезжаем, так нужно было кое-что купить... -- В Москву?-- проговорил Окоемов, идя рядом.-- Знаете, Настасья Яковлевна, я вам не верю... Девушка с удивлением посмотрела на него своими темными глазами. -- Да, не верю...-- продолжал Окоемов еще более решительно.-- Вы говорите то, что вам велят. Я вас не обвиняю и понимаю, почему вы так делаете... Не правда ли, я угадал. Она ничего не ответила, а только прибавила шагу, точно хотела убежать от какой-то удручавшей ее мысли... -- Я много думал о вас...-- говорил Окоемов, стараясь итти в ногу.-- Да, думал... И вы тоже думали, так, немножко. И знаете, что вас смущало: вы думали, что я вас считаю за богатую наследницу, тогда как у вас ничего нет. Да, сначала я так думал, а потом узнал, что ошибаюсь и поэтому... поэтому решился предложить вам следующее: где бы вы ни были и что бы с вами ни было, вы помните одно, что у вас есть верный друг, который для вас готов все сделать. Да, все на свете... Я знаю, что вы останетесь здесь, на Урале, и, вероятно, вас запрячут куда-нибудь подальше, а поэтому, если я вам понадоблюсь, напишите мне только свой адрес, и я явлюсь. Мой адрес: почтамт, до востребования. А вот вам на всякий случай моя карточка... Девушка ничего не ответила, а только молча пожала руку Окоемова, взяла его карточку и сделала глазами знак, чтобы он больше не провожал. Он остался на тротуаре, а она быстро шла к "Американской гостинице", до которой оставалось всего несколько шагов. У него мелькнула совершенно детская мысль: если она оглянется -- да, не оглянется -- нет... Настасья Яковлевна остановилась на подезде, оглянулась и кивнула головой. О, милая, милая девушка... Как он сейчас любил ее, именно любил, потому что даже не думал о самом себе и о своем счастье, а только о ней. Милая девушка, будь же счастлива, всегда, всегда счастлива... Да, с ней уходил целый мир, все счастье, все будущее, а Окоемов стоял на тротуаре, как очарованный, и не смел шевельнуться. Его растерянный вид обратил внимание какого-то прохожаго, который с участием проговорил: -- Не обронили ли вы чего, господин? -- Нет, я нашел...-- весело ответил Окоемов и засмеялся.-- Много нашел: целое богатство. Прохожий посмотрел на него и только пожал плечами, приняв его за рехнувшагося человека. Долго ли повихнуться человеку... Окоемов несколько времени не мог прийти в себя и машинально пошел совсем не в ту сторону, куда было нужно. Потом он вспомнил, что обещал быть у Утлых и даже опоздал на целых полчаса, чего с ним никогда не случалось, потому что аккуратность в делах он ставил одной из величайших добродетелей. Утлых был немало удивлен, увидев Окоемова: он принял его за пьянаго. Окоемов старался быть внимательным, слушал и отвечал совершенно невпопад. -- Да что с вами случилось, Василий Тимофеич? -- Со мной? Решительно ничего... А впрочем, все пустяки! -- Вы это про что? Какия пустяки? -- Разве я это сказал?.. Виноват, я говорю совсем не то... Окоемов вдруг засмеялся и даже обнял Утлых. Уральский американец мог только удивляться -- Вы, может-быть, забыли, что завтра мы выезжаем?-- заговорил он. -- Куда? Ах, да... Все это пустяки и вздор! -- Какой же вздор? Помилуйте, Василий Тимофеич... Наконец я вас не понимаю. Так нельзя относиться к делу... -- Хорошо... едем, Илья ?едорыч. Я что-то хотел сказать вам... Ах, все равно. Одним словом, едем...

I.

Окоемов отправился сделать предварительный обзор купленных промыслов вместе с Утлых. Они отправились в собственном сибирском тарантасе, что Скоемову особенно нравилось, напоминая доброе, старое дожелезнодорожное время. Тарантас представлял собою походный дом, и в него, кроме пассажиров, можно было поместить разнаго багажа пудов пятнадцать. На путешествие Окоемов ассигновал две недели времени. -- Успеем все посмотреть,-- говорил Утлых. -- Как хорошо...-- восхищался Окоемов.-- Я так давно не ездил на лошадях. Какой простор... Совершенно особенное ощущение, точно вырвался откуда-то на волю. Утлых мог только удивляться этим восторгам бойкаго московскаго барина. Как же иначе ездить? Когда тарантас с тракта свернул на проселок, Окоемов пришел еще в больший восторг. Какия славныя деревни попадались на пути, не чета расейским -- избы стояли, как зуба. Леса было еще достаточно, и уральский мужик жил крепко, как, вероятно, жили мужики при Аскольде и Дире. И земли много, и воды, и всякаго угодья. Вообще, никакого сравнения с жалкими расейскими деревушками. -- В Сибири еще лучше пойдет,-- уверял Утлых.-- Всем еще места хватит, да и от нас еще останется... -- Да, Сибирь еще вся в будущем,-- задумчиво отвечал Окоемов. Они сначала отправились на юг от Екатеринбурга, по челябинскому тракту. Дорогой Окоемов припомнил, что здесь где-то живет сибирский поп Аркадий. Посмотрев свою записную книжку, он спросил своего спутника: -- Озеро Челкан вы знаете, Илья ?едорыч? -- Даже весьма превосходно знаю... Это в сторону от тракта верст двадцать. -- Может-быть, вы и о. Аркадия знаете? -- Еще бы... Мы с ним большие дружки. Он из Казани недавно проезжал, так завертывал ко мне. Ловкий попик, работящий... У меня-то железный рудник недалеко от озера Челкан был, так я всегда у попа Аркадия останавливался. Может-быть, вы к нему хотите? Нам рукой подать... Прииск-то наш будет от Челкана верстах в пятнадцати... -- Вот и отлично. Мне интересно было бы побывать у него... -- Хорошо, что во-время сказали. Повернем со следующей станции на Челкан. Привольныя там места... Главный массив Уральскаго хребта точно уходил все больше и больше вправо, а впереди все ровнее и ровнее разстилалась начинавшаяся сибирская равнина. Собственно, это было уже начало благословенной Башкирии. Окоемов удивился тучному чернозему, хорошим всходам, рослой траве,-- земля еще не потеряла силы и удобрялась кое-как. -- Какое здесь удобрение,-- возмущался Утлых.-- Так, кое-как разбросают навоз. А больше и так земля остается... Я знаю две деревни, которыя должны были переселяться от навоза: двести лет валили навоз около деревни, завалили речонку, наконец самим тошно стало, и переехали на другое место. Оно и легче, чем свозить накопленный навоз. Лучшее удобрение даром пропадает. Глуп народ, своей пользы не понимает... Озеро Челкан разлеглось в плоских берегах, заросших кругом камышами. Только в одном месте берег приподнимался, и на этой возвышенности раскинулось громадное село Челкан. Издали еще забелелась каменная большая церковь. -- Дворов с триста будет,--обяснил Утлых.-- У попа Аркадия богатый приход. Только все дело ему портят раскольники да башкиры... Умирать бы попу не надо было, кабы все православные. Башкиры одолевают -- конокрад на конокраде. Всех лошадей под замком держат. Как-то поп Аркадий лихого жеребца выкормил. Рублей двухсот стоил... Ну, башкиры все и подбирались к нему, а поп-то крепко живет. Что бы вы думали, украли-таки лошадь... Через ворота не могли попасть, так через крышу, собаки, спустились, замок сломали, лошадь связали да через крышу ее и вытащили. То удивительно, что никто даже не проснулся в доме. А собаки дворовыя прямо себя дурами оказали... Очень не любит поп Аркадий, ежели ему про этого самаго жеребца помянуть. Хоть до кого доведись: обидно. Тарантас с треском вехал в село, так что поддужные колокольчики замерли, точно у них дух захватило от лихой езды. Поповский дом стоял в центре села, на крутом берегу, прямо против церкви. Поп Аркадий был дома, и сам вышел навстречу гостям. Он был в татарском азяме и мягких татарских сапогах без каблуков. Сам и ворота отворил. -- Милости просим, дорогие гости...-- приглашал он. Поповский пятистенный дом был недавно еще поставлен, и его тесовая крыша еще желтела, как верхняя корка только-что испеченнаго пирога. Громадный двор обставлен был кругом хозяйственными пристройками. Крепко и хозяйственно жил сибирский поп, так что Окоемов невольно залюбовался хозяйственным угодьем. Отец Аркадий очень был рад гостям и даже расцеловался с Окоемовым по русскому обычаю. -- Ну, идите в избу, гости будете,-- говорил о. Аркадий, похлопывая Окоемова по плечу.-- Ах, американец, американец... Спасибо, что не забыли деревенскаго попа. Может-быть, и поп в некоторое время пригодится. -- И даже весьма пригодитесь, о. Аркадий,-- подтвердил Утлых.-- Мы тут недалеко дельце заводим... -- Ох, слышал, отцы, и скорбел... -- Что, обидно показалось? -- Землю будете портить, вот почему и обидно. Изроете все, исковеркаете, а сами уйдете. Мы-то вот останемся и будем любоваться на вашу порчу. -- Ничего, земли на всех хватит, о. Аркадий. Внутри поповский дом состоял из четырех комнат. Обстановка была самая скромная, хотя везде и царила идеальная чистота. Видно, что попадья была хорошей хозяйкой. Самая большая комната носила громкое название гостиной, потому что в ней стоял диван и "десертный" стол. На полу от двери к двери шли дорожки своей домашней работы, на окнах стояли старинные цветы -- фуксии, герани, гортензии. Окоемов слышал, что где-то топчутся маленькия ноги, и заключил о существовании большой семьи. -- Вот нам и квартира, Василий Тимофеич,-- говорил Утлых, снимая с себя дорожную сумку.-- Отцу-то Аркадию скучно в деревне, ну, а с нами веселее будет. Может, и домашняя наливка у попадьи найдется... -- Все найдется, дорогие гости... -- По-деревенски живете, с запасом,-- обяснил Утлых.-- А хорошо, Василий Тимофеич, по-деревенски-то: все свое, всего вдоволь, и все дешево. Приедешь вот к ним, так душой отдохнешь. -- Мы сейчас будем обедать,-- говорил о. Аркадий.-- По-деревенски, обед ранний у нас, в роде вашего городского завтрака. Я сейчас скажу жене... Действительно, было всего еще только двенадцать часов. О. Аркадий отправился делать распоряжения по хозяйству. Окоемов стеснялся, что их приезд доставит хозяйке лишния хлопоты, но в деревне ресторанов и кухмистерских не полагалось. -- Знаете что, Василий Тимофеич,-- заговорил Утлых,-- у нас здесь будет главная квартира. Не правда ли? О. Аркадий будет рад... Он даже может войти в вашу компанию. Деревенский обед отличался большой скромностью и состоял только из ухи и пшенной каши. Зато удивительно был вкусен пшеничный хлеб, сделанный из своей муки. От домашней наливки Окоемов отказался наотрез. -- Я тоже ничего не пью,-- заметил вскользь о. Аркадии.-- Из принципа не пью, чтобы не иметь лишних привычек... -- Нет, с остатку оно хорошо пропустить рюмочку,-- сказал Утлых.-- И в Писании сказано: невинно вино, а укоризненно пианство. Впрочем, как кому нравится... После обеда о. Аркадий показывал свое хозяйство, которое очень заинтересовало Окоемова. Хозяйство было небольшое, но серьезно поставленное, причем хозяин, видимо, не желал отступать от средней крестьянской нормы. Здесь были свои традиции, выработанныя тысячелетним опытом. Особенных новшеств не вводилось с намерением. Домашний скот был местнаго типа, как башкирская лошадь и тонконогия высокия овцы. -- Я всего десять лет как занимаюсь хозяйством,-- обяснял о. Аркадий,-- и придерживаюсь старинки... Например, наша лошадь-башкирка некрасива, но она отличается громадной выносливостью и не требовательна относительно ухода. Вот беда, что у нас нет хороших коров, а холмогорская порода сильно выродилась... -- По нашему уходу настоящая племенная корова и жить не будет,-- заметил Утлых. Весь хозяйственный инвентарь отличался самым примитивным характером, так что Окоемов мог только удивляться, разсматривая допотопные сабаны, бороны и другия сельскохозяйственныя орудия. Дело велось так, как оно шло, может-быть, триста лет назад. О. Аркадий даже смутился, поймав улыбающийся взгляд Окоемова. -- Вам это, конечно, смешно, Василий Тимофеич,-- заговорил он, точно оправдываясь в чем:-- но ведь нам негде и поучиться... За каждой мелочью нужно ехать, по меньшей мере, до Казани, а испортится какая-нибудь машина -- починить ее никто не сумеет. Так и ведем все дело, по старинке... Помещение для скота тоже было самаго допотопнаго характера и не отличалось удобством. -- В Америке не так?-- уныло спрашивал о. Аркадий. -- Да, немного иначе...-- с улыбкой ответил Окоемов.-- Важно то, что ваше хозяйство и в настоящей его форме дает вам известный дивиденд, а этим оно уже имеет право на существование. -- Да, конечно, дает доход и очень порядочный, хотя бы можно было получать вдвое при рациональных способах культуры. Негде поучиться, вот главная причина... Даже обидно в другой раз. Только и свету в окне, что какую-нибудь книжку почитаешь, а ведь нельзя же все только по книжке. Если бы у нас были опытныя фермы, сельскохозяйственные музеи, а то все самому приходится делать опыты и применения. Это дорогое удовольствие, да и времени на него не хватает. Так и живем, как деды жили. -- Вас спасает, о. Аркадий, только многоземелье и этот чудный степной чернозем. Я всю дорогу любовался им... -- А знаете, какая здесь арендная плата на землю?
– - вступился Утлых.-- У башкир рубль десятина, а в казачьих землях цена доходит до двадцати копеек. Честное слово... -- Но ведь это возмутительно!-- негодовал Окоемов.-- Конечно, при таких условиях не до интенсивной культуры и разных заморских хитростей. Земля еще не имеет цены... Со двора они прошли в огород, где тоже от всего так и веяло стариной чуть не московских царей, исключая, может-быть, картофеля. Тоже капуста, горох, репа, морковь, лук, редька, бобы и свекла, которыми питались наши отдаленные неприхотливые предки. Огород спускался к самому озеру, которое разстилалось верст на десять. -- Отличное озеро,-- любовался Окоемов.-- И, вероятно, очень рыбное? -- Рыбное-то рыбное, только в Челкане вы рыбы не найдете,-- обяснял Утлых:-- у хлеба без хлеба сидят... Рыбу из города сюда везут. -- Как так? -- Да очень просто: общество сдает озеро в аренду одному рыбнику, а тот не позволяет даже удить. Один грех у них с этим озером... -- Для чего же они сдают его? -- А уж так ведется изстари... Получат деньги и платят из них недоимки, а рыбу увозят в город. У башкир то же же самое... Лучшия озера принадлежат башкирам... И какой доход они дают, эти озера, купцам! Миллионы... Бывали тони в десять тысяч пудов, а плохонькая тоня дает тысячи две. Рыбы здесь неисчерпаемое множество, потому что кормится она особым рачком -- называется мармыш. Благодаря ему рыба в зауральских озерах растет в пять раз быстрее, чем в Волге. Одним словом, чудеса наяву. -- Учиться нам нужно, Василий Тимофеич,-- повторял о. Аркадий, точно увидевший только сейчас недочеты своего примитивнаго хозяйства.-- И еще как учиться... -- Была бы охота, о. Аркадий... Мы еще только начинаем жить, и в науке все наше спасение. В заключение этого обзора о. Аркадий повел гостей в церковь и показал гудевший в куполе улей. -- Сама пчелка прилетела в дом Божий,-- говорил о. Аркадий.-- Нас учит... В прежния-то времена башкирские меды славились, а нынче все позабыли. Надо начинать снова... -- Мне вообще кажется, что русские с дешевой землей прихватили здесь и башкирской лени,-- заметил, улыбаясь. Окоемов.-- Необходимо встряхнуться... -- Бить надо нас,-- ответил Утлых.-- Кругом богатство, а мы еще ухитряемся голодать... Стыдно разсказывать.

II.

На прииск в этот день не поехали, потому что Окоемов чувствовал себя усталым, и, кроме того, нужно было докончить обозрение поповскаго хозяйства. Оно интересовало Окоемова, как типичный образчик именно этой полосы, сложившийся целыми столетиями. -- Сделаем у попа дневку, а утречком завтра и закатим на прииск,-- говорил Утлых.-- Каждое дело надо с утра начинать, Василий Тимофеич. -- Почему с утра? -- Да уж так изстари ведется... Не нами заведено, не нами и кончится. Когда жар спал, отправились в поле. Церковная земля находилась верстах в пяти и занимала порядочную площадь, так что на долю о. Аркадия приходилось десятин семьдесят. Окоемов опять любовался чудным сибирским черноземом и удивлялся примитивным способам обработки. Под пашней у о. Аркадия было десятин тридцать, обрабатывавшихся по старинке в три поля. Осмотрели отдыхавшую землю, яровыя, приготовленныя с весны озими. На первом плане стояла здесь пшеница, затем овес, а рожь занимала последнее место. -- Мы ведь едим только одну пшеницу,-- обяснял о. Аркадий.-- Даже мужики не едят ржаного хлеба... -- Не даром ваших мужиков называют пшеничниками,-- заметил Утлых.-- Набаловался народ... Мне еще отец разсказывал, как в пятидесятых годах пшеница стоила семь копеек пуд. Да и сейчас провертываются года, когда можно купить по полтине пуд. Какой случай вышел однажды, Василий Тимофеич... Есть тут недалеко от Тюмени завод Успенский. Ну, там до воли была каторга и казенный винокуренный каторжный завод. Хорошо. Только однажды по весне и прорви плотину, значит, в половодье. Что бы, вы думали, они сделали, т.-е. начальство?.. Земля-то еще не успела оттаять, так что чинить прорыв долго, а вода из заводскаго пруда уйдет. Подумало-подумало каторжное начальство, прикинуло в уме и велело заделать провал пшеницею из своих складов. Факт.... Оно вышло дешевле и скорее, чем мерзлую землю добывать. Вот какое время бывало... разсказывать, так не поверят. -- Нынче-то здесь не то...-- со вздохом заметил о. Аркадий,-- Сильно беднеет народ. -- Отчего же бедность?-- спросил Окоемов. -- Много причин, Василий Тимофеич... И кабак, и ситцы, и самовары, и прихоти всякия, и матушка-лень -- всего найдется, а главное -- темнота нас давит. Земли повыпахались, нужно удобрять, а мы не умеем, да и лень. Вон там на пригорке у меня покос... Местечко на ветру, чернозем вешней водой сносит, одним словом, хорошаго ничего нет. Случалось, что и косить нечего. Ну, я подумал-подумал, да раз с весны и начал его удобрять. Челканские мои мужики только в бороды себе смеются... Дескать, уела попа грамота. Я, конечно, молчу, будто ничего не вижу и не слышу. А как осенью я взял с покоса впятеро больше, чем в самый лучший урожай, тогда уж они в затылках начали чесать. Окоемова больше всего интересовали специально сибирские сорта пшеницы. Зерно было меньше, чем у кубанки или белотурки, по зато тяжелое и почти прозрачное. Конечно, эти сорта являлись переродом расейских сортов, приспособившихся к местной почве и местному климату. Необходимо было их освежать новыми разновидностями, хотя этого никто и не делал. По-деревенски спать легли рано, в десятом часу вечера. Окоемов почувствовал еще в первый раз, что он устал, и был рад хорошему деревенскому обычаю ложиться рано. Тихо в поповском домике. Где-то в деревне сонно лают собаки. На деревенской улице нет ни торопливаго топота запоздавших пешеходов, ни раздражающаго дребезга столичной езды. Тихо. Окоемов думал, что сейчас же заснет, как ляжет на жесткий диванчик в гостиной, где ему была приготовлена постель. Но, как иногда случается после сильной усталости, сон отлетел. Не спится -- и кончено. Окоемов мог только завидовать своему спутнику, который устроил себе походную постель на полу и сейчас же заснул мертвым сном, как зарезанный. Да, это спал здоровый сибирский человек, не знавший, что такое нервы. Тихо. Окна закрыты ставнями. Кругом какая-то досадная темь. Слышно только, как храпит Утлых. Да, он может спать, потому что здоров, как рыба. Окоемов чувствовал, что теперь не заснет до утра, и его охватило обидное чувство, какое испытывают больные по ночам: все спят, а они должны мучиться неизвестно для чего. "Какая я дрянь...-- с тоской думал Окоемов, ворочаясь с боку на бок.-- Настоящая столичная дрянь... Таким людям и жить-то не следует, потому что они являются только излишним балластом... Ну, куда такой дрянной человек будет годен завтра, когда вся деревня поднимется бодрая, отдохнувшая, способная к работе, а ты будешь бродить, как отравленная муха". Одним словом, на Окоемова напал один из тех моментов, которые переживаются людьми с разстроенными нервами. Это было какое-то глухое отчаяние... И что всего обиднее, так это то, что он знал вперед весь ход своего припадка: завтра он проснется с тяжелой головой и промучится целый день. Может быть, будет и следующая ночь такая же... А потом все пройдет... Да, он знал все это и все-таки переживал гнетущее состояние человека, котораго придавила какая-то громадная тяжесть и который не в состоянии освободиться от нея. Как жаль, что около него не было милой, добрейшей княжны, одно присутствие которой уже успокаивало его. Она умела что-то такое говорить, постоянно двигалась и смотрела такими добрыми глазами. Доброта у нея была в крови, а не головная,-- она была добра, потому что не могла быть другой. "Нужно было ее взять с собой,-- думал Окоемов.-- Что ей теперь делать в чужом городе? Бедняжка скучает и думает о своей Москве". От княжны был естественный переход к остальным членам экспедиции. Окоемов теперь смотрел на них уже с новой точки зрения, в комбинации тех новых условий, которыя были вот здесь сейчас, за этой стеной поповскаго домика. Мысленно он видел этих столичных людей в степной глуши, в новой обстановке, и как-то усомнился и в своем деле и даже в самом себе. Правда, что это было еще в первый раз, и притом было связано с его теперешним нервным состоянием, но важно уже то, что такая сомневающаяся мысль могла явиться. За последнее время Окоемов слишком был поглощен дорожными впечатлениями и не имел просто времени, чтобы сделать проверку самому себе, как это делал постоянно. Просто голова была занята другим, теми внешними пустяками, с которыми неразрывно связываются далекия путешествия. А что, если вот эти будущие компаньоны окажутся совсем не теми, чем он их себе представляет? Ведь в конце концов никакая энергия, никакая личная предприимчивость не избавляет от известной зависимости и именно от окружающих близких людей. И с каждым шагом вперед его личная ответственность будет расти все больше и больше. Всякая неудача будет ронять его авторитет, а это особенно важно вначале. Вот и о. Аркадий присматривается к нему, и Утлых, и те, кто остались в Екатеринбурге. Все будут смотреть не на дело, а на него. И обиднее всего то, что это дело может кончиться вместе с ним, если он во-время не приготовит себе настоящих серьезных сотрудников и преемников. Вот именно сейчас Окоемов и почувствовал свое одиночество, то полное русское одиночество, которое не испытывается там, на далеком Западе, где больше и общих идей, и общих интересов, и общих стремлений. Лучшие русские люди всегда работали как-то вразсыпную. А тут ярко выступала новая жизнь, новые люди, новые интересы, не имевшие ничего общаго даже с тем, что оставалось там, в Москве. Весь уклад сибирской жизни был другой, и деревня другая, и мужик другой, и по-другому все думали. Взять хоть тех же сибирских людей, как о. Аркадий или Утлых,-- за ними стоял целый исторический период, придававший свою окраску. И таких людей миллионы... Новый край с его несметными сокровищами просто пугал Окоемова,-- слишком уж много было самых благоприятных условий для деятельности. Просто глаза разбегались, за что взяться, с чего начать, на что обратить внимание. "Э, ничего, все понемногу устроится...-- мысленно повторял про себя Окоемов, точно с кем-то спорил.-- Все мои сомнения -- просто результат развинтившихся нервов. Нужно забрать самого себя в руки, и только. Главное, идея... Раз идея верна в своих основаниях, все остальное устроится само собой". Так целую ночь Окоемов и промучился, вплоть до белаго утра, когда по улице с глухим шумом пошло стадо. Окоемов оделся и вышел во двор. Было еще свежо, и в воздухе точно налита деловая бодрость. -- А, вы уже встали!-- окликнул гостя о. Аркадий. -- Да, что-то плохо спалось... О. Аркадий был в своем татарском азяме и выглядел таким бодрым и свежим, как это летнее утро. Он только-что задал корму лошадям и проводил остальную скотину в поле. Окоемову хотелось просто обнять его и разсказать все, чем он так мучился. Ведь о. Аркадий поймет его, как никто другой... -- А мы вот чайку напьемся на бережку,-- говорил о. Аркадий.-- Там у меня есть и скамеечки и столик... Отлично это летом... Озеро еще дымилось утренним туманом, а трава была покрыта росой. Солнце поднималось из-за озера громадным шаром, но не давало еще тепла. Скоро работница подала кипевший самовар -- это была именно "работница", а не городская горничная или кухарка. Сама хозяйка почему-то не показывалась, и вчера Окоемов видел ее только мельком. Это его немного смущало, потому что он боялся стеснить этих хороших людей своим присутствием. Деревенский трудовой день нарушался в самом основании. Подкупало только неистощимое добродушие о. Аркадия, который так хорошо улыбался. -- А я думал о вас, Василий Тимофеич,-- говорил он, с аппетитом допивая свой стакан.-- Да, думал... Бывают такия особенныя встречи: увидишь человека и точно век его знал. Дело в следующем... гм... как это сказать? Одним словом, я как-то сразу полюбил вас, как родного. -- Представьте себе, о. Аркадий, что я думал сейчас то же самое... -- Да, да, случается... -- А признайтесь, вы не понимаете меня? -- Да, не совсем... Вернее сказать, смутно догадываюсь. Окоемова охватила жажда разсказать о. Аркадию решительно все, чем он так мучился целую ночь. И он разсказал, не утаив ничего. Отец Аркадий так хорошо слушал, покачивая головой в такт разсказа. Увлекшись, Окоемов закончил разсказ фразой: -- А я знаю, что вы сейчас думаете, о. Аркадий. -- Может-быть... -- Вы думаете, что все это, может-быть, и хорошо, а чего-то как будто и недостает. И вы знаете, чего недостает, и я знаю... Одинокому человеку скучно в деревне. Не правда ли? -- Да, без женщины оно того, Василий Тимофеич... Природа человеческая так устроена, а в деревне женщина является и другом и помощиицей мужу в полную меру. Собственно, она строит дом... Да вы это сами увидите... Вышло как-то само собой, что Окоемов разсказал о. Аркадию о своем знакомстве с раскольничьей девушкой и еще более странной встрече с ней в Екатеринбурге. -- Вам она нравится?-- спросил о. Аркадий.-- Ведь самое главное, чтобы смотреть на женщину чисто, любить в ней ея женскую чистоту... Барышниковых я знаю по слухам. Были богатые, а сейчас ничего не имеют. В этом мире случается, т.-е. у золотопромышленников. А как эта девица к вам относится? Может-быть, это нескромный вопрос с моей стороны... -- Мне кажется, что она чему-то не доверяет. А впрочем, чужая душа -- потемки... Знаю только одно, что она хорошая девушка. Именно чистая... Ведь мы с ней слишком различные люди, чтобы сойтись скоро. У нея свой мир, у меня свой. Но мне доставляет величайшее наслаждение думать о ней. -- Вот, вот, именно... Что же вы думаете делать, Василий Тимофеич? -- Говоря откровенно, не знаю... Буду ждать письма от нея. -- Гм... Так-то оно так, а как будто и не совсем так. Девица, говорите, скромная, следовательно как же она может решиться на такой шаг?.. Дело в следующем: ежели бы как-нибудь удосужилась моя попадья, так она живой рукой обернула бы все. Бабы на такия дела мастерицы и между собой живо бы сговорились. -- Нет, это неудобно, о. Аркадий. Этот интимный разговор был прекращен появлением Утлых. Он подошел с деловито-сердитым видом и заговорил: -- Господа, что же вы прохлаждаетесь?.. Вон уж где солнышко-то... Нам пора ехать, Василий Тимофеич. -- Да чаю-то напейтесь, Илья ?едорыч,-- уговаривал о. Аркадий.-- Далеко ли вам ехать-то: до Краснаго-Куста рукой подать. Утлых принялся за чай с каким-то ожесточением. Как сибиряк, он очень любил побаловаться китайской травкой и выпивал стаканов шесть, а на свежем воздухе это скромное занятие было куда приятнее.

III.

От озера до Краснаго-Куста было верст пятнадцать. Успокоенный беседой с о. Аркадием, Окоемов чувствовал себя покойно и хорошо, хотя его и клонило ко сну. Укачивала езда в коробке, взятом у о. Аркадия. Проселочная дорога пыльной лентой вилась среди полей. Однообразная картина нарушалась редкими гривками сохранившагося каким-то чудом березняка. Начиная от озера, местность приняла холмистый характер, точно почва делала складки. Утлых молчал, сохраняя свой деловито-сердитый вид. На облучке сидел добродушный деревенский парень, постоянно передергивавший плечами. Пара поповских лошадей неслась ровной рысью, благо еще воздух был свеж и только еще начинал чувствоваться наливавшийся зной горячаго летняго дня. -- Эх, вы, голуби сизокрылые, помешивай!.. Шевели бородой... Красный-Куст, небольшая деревушка, залегла в лощине. Издали видны были только горбившияся крыши. По лощине медленно катилась степная речонка Кулижка. Местность в общем не отличалась особенной живописностью,-- ее портило больше всего полное отсутствие леса. Кругом ни прутика. -- Заворачивай прямо к старосте,-- скомандовал Утлых.-- Мы тут чуть-чуть опнемся, Василий Тимофеич, пока народ соберем... Сегодня же начнем шурфовку. А знаете, я ужасно боялся, как бы поп-то не увязался за нами. -- Чем он вам помешал? -- А примета нехорошая... Может-быть, это и глупо и смешно, да дело-то наше особенное. Потом милости просим, о. Аркадий, а сейчас это не модель. Это суеверие разсмешило Окоемова. -- Как вам не стыдно, Илья ?едорыч, верить таким глупостям. -- Ну, уж вы там как хотите, а я не согласен с попа начинать. Не такое дело-с... Появление нежданных гостей подняло на ноги всю деревню. Народ был дома. У Ильи ?едорыча сразу нашлось несколько знакомых,-- у него знакомые были везде. Староста, кривой старик, узнал его сразу. -- Дожидали мы тебя давненько, Илья ?едорыч, когда ты орудовать будешь у нас. -- Ждали долго, а увиделись скоро. Давай-ка, дедка, собери партию человек десять и отправь на нашу заявку... А мы проедем прямо туда. Кучер, трогай... Они проехали всю деревенскую улицу, а за околицей взяли уже прямо по старым парам. Нужно было спуститься вниз по течению Кулижки верст пять. Дорог здесь не полагалось. Речная долина то суживалась, то расширялась. Общий вид местности ничем не напоминал о близости золота. Наконец Утлых велел остановиться. -- Вот мы и дома,-- проговорил он, снимая шапку и крестясь.-- В добрый час приехать, Василий Тимофеич. Правый берег речной долины поднимался увалом, а сама Кулижка совершенно спряталась в болоте. -- Вот о. Аркадий говорил, что мы место будем портить,-- говорил Утлых, указывая на болото: -- а какое тут место: одне лягушки скачут. Кочки да кусты,-- скотина сюда только от оводов приходит. А вот и заявочный столб... Будущий прииск занимал довольно большую площадь, длиной по течению реки в четыре версты и шириной до двухсот сажен. Утлых и Окоемов обошли его кругом и выбрали центральный пункт, на котором имела сосредоточиться будущая работа. Утлых опытным глазом сразу определил, где нужно будет поставить контору, где амбары, кузницу, казарму для рабочих, конюшни и т. д. Он точно боялся потерять хоть одну минуту напрасно. -- Что это рабочие нейдут?-- кипятился Утлых.-- С этим народом беда... Когда еще пошевелятся. Вот я задам старосте... Кривой чорт!.. -- Да вон они идут,-- успокаивал его Окоемов. Действительно, показалась партия мужиков, сопровождаемая толпой ребятишек. Они шли с лопатами, койлами и ломами. -- Ну, эти хлебом не накормят, увальни,-- вперед ругался Утлых.-- Деревенские не любят шевелиться... То ли дело настоящая приисковая косточка или какой-нибудь заводский мастерко: так горошком и катится. Ну, да мы выучим, сделай милость. Увлекшись собственной энергией, Утлых для перваго раза обругал старосту, так что Окоемов должен был его остановить. -- Сами будете хуже меня, Василий Тимофеич. Ведь мы их тут ждем больше часу, лежебоков. Эй, вы, чиновники, шевелитесь... Да смотрите, чтобы у меня все было живо. Староста, вот ты вставай с двумя рабочими вот сюда... Утлых сам схватил лопату и отчертил на дерне удлиненный четырехугольник пробной ямы, так называемаго шурфа. Через пятьдесят сажен помечен был второй шурф и т. д. Сначала нужно было произвести пробу праваго борта розсыпи. -- Середку-то не скоро возьмем,-- обяснял Утлых.-- Надо будет водоотводныя канавы рыть... Ну, с Богом, братцы!.. Работа началась в четырех пунктах. До золотоноснаго пласта нужно было углубиться аршина три, что потребовало времени около двух часов. Непривычные к земляным работам крестьяне возбуждали в Утлых справедливое негодование, и он несколько раз сам брался за лопату и показывал, как нужно работать. Но его энергия, кажется, никого не заразила, и работа шла вяло попрежнему. Окоемов внимательно следил за работой и переходил от одного шурфа к другому. Пока интереснаго еще ничего не было. А солнце уже начинало припекать. Откуда-то появились комары и с жалобным писком, как нищие, лезли прямо в глаза. Кучер развел огонь и нагревал воду в походном медном чайнике. -- Слава Богу, синяя глина пошла!-- радостно обявил Утлых, показывая Окоемову смятый кусок сырой темно-серой глины.-- Значит, и золото будет... Это уж верная примета, Василий Тимофеич. Эй, молодчики, постарайтесь... Первые пески показались в третьем шурфе, и Утлых с особенной торжественностью принялся делать пробу. На этот случай им был захвачен из города так называемый азиатский железный ковш, в который уходило чуть не пуд песку. Набрав пробу, Утлых присел с ковшом к речке и начал "доводить", т.-е. перемешивал пески с водой, отбрасывал камешки, сливал мутную воду, пока на дне ковша не остался тонкий слой чернаго блестящаго песочка -- так называемые "шлихи". -- Есть...-- проговорил он, поднимаясь на ноги.-- Вот смотрите, Василий Тимофеич: вон в шлихах поблескивают две золотники. -- Да, вижу... Хорошая проба? -- Так себе... Только мы ведь взяли борта розсыпи, где богатаго содержания не бывает. Все-таки ничего, работать можно. Произведенная доводка в других шурфах дала тоже удовлетворительные результаты. Утлых остался доволен и перевел работы на левый борт, где не оказалось никаких "знаков". Это обстоятельство заметно его смутило, хотя он и не выдавал себя: -- Пожалуй, гнездовое золото пойдет,-- заметил он.-- Оно не того... гм... Лучше бы, ежели ровное. Ну, да все это пустяки... Если крупное золото, так оно и совсем в ковш не попадет. Эта маленькая неудача совсем разстроила Утлых, так что Окоемову пришлось его утешать. -- Ведь сейчас еще ничего нельзя сказать, Илья ?едорыч. Я лично убежден, что все пойдет прекрасно... Окоемов видел только одно: что его доверенный нервничает, как женщина. У сибиряков оказались свои нервы... Впрочем, промысловая деятельность развивает специальную промысловую нервность, и удивляться тут было нечему. Конец дня был посвящен распланировке будущаго приисковаго жилья. Это скромное занятие отвлекло грустныя мысли Утлых, и он заметно оживился. Окоемову показалось, что он чего-то не досказывает. -- А где мы будем ночевать?-- спрашивал Утлых, поглядывая на садившееся багровое солнце. -- Конечно, здесь, Илья ?едорыч.... ехать к о. Аркадию далеко, а в деревне неудобно. Отлично заночуем в поле... Ночи теперь теплыя. -- Что же, отлично... Завтра вставать надо с зарей. Они провели прекрасный вечер около огонька. Утлых с опытностью коренного промысловаго человека приготовил великолепный ужин из курицы, купленной в Красном-Кусте. Было уже темно. Над головой шатром раскинулось голубое небо, точно расшитое серебряными звездами. Где-то в болоте скрипел неугомонный коростель. Окоемов чувствовал, как утихают нервы и как он весь делается нормальным человеком. Страхи и волнения вчерашней ночи теперь казались ему ребячеством. Да, кругом так было хорошо,-- о чем же безпокоиться? Они долго лежали на траве и говорили о будущем, которое должно было проявиться вот здесь, на берегу Кулижки. -- Да, отлично...-- повторял Утлых, и Окоемов чувствовал по тону его голоса, что он чего-то не договаривает. Так они улеглись и спать около походнаго огонька. Окоемов слышал, как тяжело вздыхает его компаньон, и улыбался про себя,-- ему так было легко и хорошо. -- Вы чем-то недовольны?-- спросил наконец Окоемов. Утлых сел и несколько времени молчал. -- Нет, я доволен, Василий Тимофеич, только... Да, я думаю, что вы будете делать со своими компаньонами? Вы меня извините, а только народ набран с бору да с сосенки... И для чего вы их везли сюда?.. Разве здесь не стало своего народа? Да сколько угодно, сделайте милость... Я перезнакомился с ними со всеми и говорю откровенно. Может-быть, все они очень хорошие люди, но ведь здесь нужно самых простых рабочих людей, которые не боялись бы никакой работы... -- Они и будут работать, Илья ?едорыч. Ведь я для них и дело затеваю, но... не для своих компаньонов, а вообще для безприютных интеллигентных человеков. Нужно произвести опыт, может-быть, что-нибудь и выйдет. По крайней мере, я нисколько не сомневаюсь в успехе своего предприятия, хотя и сознаю его рискованность. -- Так-то оно так, а все-таки... Окоемов тоже сел и заговорил уже с уверенностью. Сомнения сибирскаго промысловаго человека подняли в нем всегдашнюю уверенность. -- Посмотрите на любого мужика,-- ведь он богач сравнительно с этими людьми,-- говорил он убежденно.-- У него есть земля, у него потребности сведены до минимума, он не знает этого вечнаго гнетущаго страха за завтрашний день... И таких людей тысячи. Им нужно дать кусок хлеба, и для этого стоит поработать. -- Да, мужик... Взять нашего сибиряка, конечно, опять можно. Знаете, сколько у него рабочих дней в году? Я как-то подсчитывал, и вышло не больше шестидесяти... Какое же сравнение с заводским мастеровым, с приисковым рабочим, с городским мещанином -- те, действительно, работают, да еще как работают. Я ведь тоже из мещан и отлично понимаю все это дело... Вы только посмотрите на все крестьянское хозяйство,-- все кое-как, все через пень колоду. Не знаю, как там у вас, в Расее, а сибирскаго мужика я знаю. Он лошадь хорошенько не умеет заложить... А как у него содержится телега, упряжь, помещение для скотины -- смотреть тошно. А ведь как могли бы жить, ежели бы с умом... -- Отчего же, вы думаете, все это происходит? -- А вот уж этого не знаю, Василий Тимофеич. Сам на медные гроши учился, через пятое в десятое. -- От необразования, голубчик. Негде поучиться мужику... А будет время, когда все будет иначе. Прежде всего, важен пример, а остальное само собой придет... Тут не лень и не недостатки специально-русскаго мужика, а просто недостаток культуры. В свое время все будет... Как мужик на нас с вами смотрит? Как на дармоедов... И он прав по-своему, потому что видит в нас людей, с большей или меньшей ловкостью пристроившихся к легкому хлебу. Возьмите пример, как живут раскольники... -- Ну, те другое дело. Крепкий народ и, главное, друг за друга стоят. -- Мы требуем от мужика, а сами не умеем жить. Посмотрите., куда уходят наши деньги, добытыя всеми правдами и неправдами... Мы просто не умеем распорядиться своими средствами, как мужик не умеет распорядиться своим трудом и своим временем. Если посравнить, так выйдет заключение, пожалуй, не в нашу пользу, -- Уж это что говорить, Василий Тимофеич... Окоемов заснул с мыслью о будущих предприятиях. Прииск был только началом, и его роль заключалась только в том, чтобы дать средства. Да, он верил в свое дело и в тех людей, которые придут к нему.