Кажется, это было самое большое музыкальное потрясение в моей жизни.

Еще была Клара Темирбаева. Дочка сталинского министра связи. Маленькая хохотливая башкирка (ее кликали Клаша, Клаша Темир-баша). Клаша и вся семья министра связи жили где-то недалеко от нас, и уж не помню, как это вышло, не должно было быть, но пару раз Неля приводила меня к ним в гости. Темновато у них было от ковров и тесновато.

Оба раза меня почти насильно кормили, и оба раза какой-то странной, но вкусной едой, мясные тефтели с картошкой в томатной кисло-сладкой подливе.

Еще одна памятная деталь: Клаша всегда, сколько помню, зимой ходила в пальто, вручную перешитом из форменной шинели связиста, даже следы от срезанных петлиц были видны. И костюм она носила, переделанный тоже из связистской униформы. Характерная деталь нравов элиты того времени.

А лучшей подругой моей старшей сестры на долгие еще годы после школы была Вера Пронина, изумительно чудесная светлая девушка. Ее отец Николай Ильич Пронин был сталинским министром вкусовой промышленности: чай, кофе, вина, коньяки, кондитерские изделия.

Сталинский министр — звучит как-то более солидно, чем просто министр, чем, скажем, прихрущевский министр. Это к вопросу о подборе кадров. Потом эту отрасль объединили с нормальной пищевой промышленностью, и Верин отец стал заместителем министра, а потом его за что-то поперли и оттуда, и он стал простым директором самого большого в стране комбината по производству чая. Господи, хорошо-то как! Не расстреляли, даже не посадили.

Однажды, только однажды Неля взяла меня в гости к Прониным. Они жили у самой площади Пушкина, памятник из окон был виден. Если стоять спиной к кинотеатру «Россия», то дом их с огромной, в пять этажей аркой был через дорогу по правую руку. А когда мы к ним пришли, министр Николай Ильич Пронин поднял меня на руки, посадил к себе на закорки и с гиканьем провез пару раз по всем коридорам. Так что в моей печальной жизни был и такой эпизод: катался я на плечах сталинского министра.

А со Светланой в одном классе училась одна из дочерей Жукова, не помню которая именно, как звали, там все были дочерьми каких-то кровавых и легендарных знаменитостей, но не все были широко известны. Учились со Светланой, кажется, еще дочка Поскребышева и дочка большого чекистского начальника, фамилию которого я, тем не менее, всего раза два встречал в разоблачительных документах, — Татка (наверное, Наташа) Цикунова. Других не помню. У Светланы долго, а может и до сих пор, хранился альбомчик, который ей подарили одноклассницы, когда мы уезжали из Москвы, с добрыми пожеланиями и напутствиями на добрую память.

А сам я учился в самой обыкновенной 167-й мужской школе. Если квартал, в котором мы жили, представить на карте города в виде квадрата, одной из сторон которого как раз и был Старопименовский переулок, то невзрачная школа моя располагалась на противоположном углу этого квадрата. В школу можно было попасть, обойдя полпериметра, или, поскольку территории наши внутри соприкасались, надо было перелазить через забор и спрыгивать. Напрыгался я в детстве.

Мания величия

Машины своей у нас не было, но за отцом был закреплен служебный фордик. У него было два шофера, фамилия одного — доброго — была Сучков, он разрешал мне нажимать на кнопочки пульта управления, и я жуть как хотел стать шофером. Шофером я хотел быть долго. При этом мне хотелось не столько ездить, тем паче кого-то возить, а кнопочки в фордике нажимать и рычажки крутить. Именно управлять, властвовать. И чтобы беспрекословное машинное подчинение. Как бы щелкнешь кобылу в нос — вот она и махнет хвостом. Надавишь, повернешь — и что-то сдвинется, загорится или зарычит. Показали бы мне, пятилетнему, компьютер и машину одновременно, я бы определенно выбрал компьютер, но не было еще, что показывать.

Еще раньше, позже или одновременно я хотел быть киоскером. Газеты на улице продавать. Как тот старый еврей на углу Старопименовского. Сам этого не помню, а только дразнилки старших сестер. Думаю, что дело в уюте. Ты в центре, все вокруг тебя, к тебе тянутся, а ты недоступен и неприступен. К ним-то ты можешь снизойти, а вот они к тебе не прорвутся. В самом центре, но как в собственном танке. Хорошо. Уютно.

Защищенность я с детства высоко ставил.

Потом появилась мечта о бессмертии. Как-то за утренним умыванием я стоял на специальной табуреточке перед раковиной и впервые подумал о смерти, заглянул в вечность, в смерть. И пропал…

Чуть не умер от ужаса смерти.

И даже до сих пор помню не саму мысль, да и не было никакой мысли, помню этот ужас знакомства с бесконечностью:

вот умру… я!., не будет — меня!., и никогда… никогда больше… я умру… никогда…

навсегда…. умру… я… или нет?.. У-у-умру!..

И потом… и после… и ничего… никогда… никогда-никогда… и после… и опять… а я никогда… больше никогда… и потом… ни разу… ни на секунду…

я у-у-умру…

Никогда ни до, ни после мне не было так жалко себя, никогда больше я не плакал так горько и искренне.