– Да, сэр?

– Твоя жена... Хочешь, я с ней поговорю?

– Не стоит. Вы же сможете только рассказать ей правду о том, чем я занимался во время войны. А это она и сама недавно узнала. Она не сможет это забыть. Так вышло, что она меня теперь на дух не переносит.
– Я пожал плечами.
– Что ж, так и должно было случиться. Я просто дурачил себя, доказывая самому себе, будто от прошлого можно сбежать. Мне и впрямь не надо было жениться, обзаводиться семьей. Но за предложение спасибо.

– Если попадешь в беду, - сказал он, - мы сделаем все, что в наших силах - на неофициальном уровне. На официальном же уровне - мы тебя не знаем. Ну, удачи тебе!

...Все это вдруг вспомнилось мне, безо всякого видимого повода, когда я стоял спиной к стенному шкафу, прижимая телефонную трубку к уху. Человек за моей спиной двигался бесшумно, но я точно знал, что в номере я не один. Я не обернулся и как ни в чем не бывало отставил в сторону ногу, подцепил и придвинул стоящий неподалеку стул, сел - и тут в трубке раздался женский голос.

– Алло?

– Миссис Тейлор?
– сказал я.

– Да, я миссис Тейлор.

Что ж, эта была не женщина с синими волосами. У этой голос оказался ниже и грубее, чем у той, кого я встретил на вокзале. У меня перед глазами возник облик резковатой деловой дамы, которая не привыкла терять время на обмен любезностями. Но возможно, мое впечатление родилось под влиянием знания о том, что миссис Луиза Тейлор была женой-вдовой журналиста и сама теперь стала журналисткой. В целом мой опыт общения с литературными дамами нельзя назвать успешным.

– Это Мэтт Хелм, миссис Тейлор.

– Ах да, фотокорреспондент! Я жду вас. Где вы остановились?

– В этом отеле. Мой поезд опоздал. Я только въехал. Если у вас найдется свободная минутка, миссис Тейлор, я бы хотел обсудить с вами статью прежде, чем отправлюсь на место.

Она помолчала, точно я произнес нечто весьма странное. Потом сказала:

– Спускайтесь ко мне в номер, поговорим за рюмочкой. Но должна вас предупредить, мистер Хелм, если вы любитель бурбона, то вам придется принести бутылку с собой. У меня осталась последняя. Здесь о бурбоне слыхом не слыхивали. Впрочем, у меня целый арсенал шотландского.

– Шотландский меня вполне устроит, миссис Тейлор, - сказал я.
– Я спущусь, как только надену чистую рубашку.

Я положил трубку. Это телодвижение далось мне с превеликим трудом: я старался двигаться как можно более непринужденно и спокойно, чтобы, как я надеялся, не подвигнуть своего непредвиденного гостя к решительным действиям.

Можно было не беспокоиться. Она просто стояла - и в руках у нее ничего не было. Она была совершенно безобидна (если только симпатичную молодую женщину можно назвать безобидной) и все в том же дорогом твидовом костюме и шелковой блузке. И с синими волосами. Ну, разве я не говорил, что, если у нее есть желание пообщаться со мной, она обязательно появится снова?

Какое-то время мы смотрели друг на друга молча, и я заставил свою нижнюю челюсть отпасть, а глаза вылезти из орбит, чтобы надлежащим образом выразить уместные в данный момент эмоции: какая неожиданность!
– я в номере не один! Это дало мне возможность разглядеть ее повнимательнее. Волосы и впрямь синие - это точно, это не оптический обман, и это вовсе не та бледная синька, которой пользуются седые женщины по причинам, недоступным постижению мужской частью человечества. Как я и предполагал, у нее были мягкие седые волосы, аккуратно завитые и уложенные, чуть подкрашенные бледно-голубой краской. После первого приступа легкого остолбенения эти волосы могли показаться эффектным обрамлением ее молодого лица и фиалковых глаз. Но не могу сказать, что мне это понравилось.

Ее голова производила интересное впечатление, однако я не питаю слабости к женщинам, отдающим предпочтение занимательным и точно рассчитанным внешним эффектам. Они возбуждают во мне извращенное желание утопить их в ближайшем пруду, или напоить до бесчувствия, или изнасиловать - словом, совершить с ними все что угодно, лишь бы удостовериться, что под этим роскошным камуфляжем скрывается настоящее существо женского пола.

Изобразив на лице удивление, я медленно скривил губы в ухмылке.

– Ага!
– сказал я.
– Как мило, мэм! Кажется, Стокгольм станет моим любимым городом. Вы тут такие в каждом номере или это особая привилегия, которой удостаиваются только путешествующие американцы?
– потом я подбавил суровых ноток: - Ну ладно, малышка, в чем дело? Вы преследуете меня с той самой минуты, как я сошел с теплохода. Надеетесь меня подцепить? А теперь вот что я вам скажу. Вы совершите большую ошибку, если попытаетесь разорвать на груди блузку и заорать, или если сейчас вдруг сюда ворвется ваш муж, или еще кто-нибудь, кто работает с вами в паре. Среди нас, американцев, не все сплошь миллионеры, мягко говоря. У меня не так-то много денег, чтобы вас удовлетворить, но будь их больше, черта с два я бы их вам отдал. Так что, почему бы вам не убраться отсюда и не пойти поискать другого дурачка?

Она вспыхнула. Потом слабо улыбнулась.

– У вас это очень хорошо получилось, мистер Хелм, - сказала она снисходительно.
– Но только когда вы поняли, что я здесь, вы слегка передернули плечами - вот так, почти незаметно. А в остальном же все просто превосходно. Что и понятно: они должны были прислать сюда очень хорошего агента, коль скоро многие до вас потерпели неудачу. Не правда ли?

– Мэм, вы явно ошиблись дверью. Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Слушайте, перестаньте молоть вздор и оставьте этот свой псевдоюжный акцент. Вряд ли именно так говорят жители Санта-Фе, штат Нью-Мексико. Вы же Мэттью Хелм, возраст - тридцать шесть, волосы светлые, глаза голубые, рост шесть футов четыре дюйма, вес немногим менее двухсот фунтов. Так говорится в официальной анкете, которую мы получили. Но я что-то не пойму, друг мой, как такая жердь, как вы, умудряется скрывать свои двести фунтов.