IV.

Лето Доганские проводили обыкновенно в Павловске, где у них была своя очень красивая дача, выстроенная в дачно-русском стиле, с шатровою крышей из гонта, с широкою галлереей-крыльцом, с неизбежными башенками, вычурною деревянною резьбой, пузатыми колонками и маленькими стрельчатыми окошечками. Конечно, вся эта национальная городьба была размалевана зелеными, красными, желтыми и синими полосками, звездочками, петушками, драконами и тому подобною сказочною премудростью. Лучше всего был сад из старых лип и сиреневых аллей. Рядом была дача Теплоухова, походившая на сказочную избушку на курьих полисах; это был домик всего в три окна, спрятавшийся в зелени акаций и тополей. Oncle и Покатилов нанимали дачу вместе тоже в Павловске, и Юлепька поселилась у них, потому что жить где-то в первом Парголове, где Мостовы жили третье лето, было слишком скучно. Таким образом в Павловске составилась своя очень веселая компания, и дачное лето пошло своим чередом: концерты, экскурсии, пикники, а главное -- та условная дачная свобода, которая как-то сближает людей. Юленька сделалась полновластною хозяйкой на даче oncle'я и в то же время являлась душой всего общества; когда она уезжала в Парголово, все чувствовали, что чего-то недостает, начинали придираться друг к другу и вообще скучали, как умеют скучать на петербургских дачах. Сусанна, кажется, больше всего занята была лошадьми и постоянно ездила то верхом, то в шарабане, то в мудреном английском экипаже, который Покатилов называл "ящиком из-под свеч". Особенно любила Сусанна кататься с oncl'ем, причем они часто встречали Чарльза Зоста, который поджидал их обыкновенно верхом где-нибудь в парке. Этот молодой человек держал себя с чопорным превосходством и мог промолчать целый вечер, когда это требовалось..-- И чорт его знает, что это за человек!-- удивлялся иногда Покатилов в минуту откровенной беседы с oncl'ем, обыкновенно за бутылкой хорошаго вина где-нибудь в тенистом уголке.-- Английский недоросль по-нашему, а, поди ты, какой гонор на себя напускает. И ведь глуп, как пробка, а, наверное, такая же жила выйдет, как родитель. Откуда это у них берется: все Митрофанушка и недоросль, только и заботы, что верхом ездить да грести веслом, а глядишь, из этакого балбеса такое промышленное, дерево произрастет... В крови это у них, подлецов! -- Д-да...-- протягивал задумчиво oncle, думая о чем-то другом.-- Вот что, Гоман, ты ничего не замечаешь за Julie? -- Ничего, кроме того, что девка с жиру бесится... а что? -- Да так... гм... -- Перестань, пожалуйста, кряхтеть и говори толком!-- сердился Покатилов. -- Мне кажется, что Julie тоже начинает быть неравнодушна к этому Чарльзу. Вот человек, подумаешь, навязался! Oncle в сердцах даже плюнул, а Покатилов долго хохотал над его предположением, потому что Julie совсем не того разбора девица, которая стала бы таращить глаза на таких набитых дураков; это умная девчонка, и еще вопрос, что у нея на уме. Переселение Юленьки в Павловск, конечно, не обошлось без семейной истории: это была решительная битва, проигранная Калерией Ипполитовной в присутствии maman. О своем намерении провести лето в Павловске у oncle'я Юленька предупредила мать сейчас после Пасхи, но та не обратила на это особеннаго внимания, по крайней мере, придавала этому заявлению вид ребяческой выходки. Раз, когда Калерия Ипполитовна заехала на Васильевский остров навеетить maman, Юленька повторила свое заявление. Это было уже совсем серьезно, и Калерия Ипполитовна даже растерялась немного, но потом собрала всю свою энергию и совершенно спокойно проговорила: -- Вот и отлично, Julie, что ты подняла этот разговор в присутствия maman. Мы его и обсудим втроем. -- Отчего же не обсудить?-- соглашалась Анна Григорьевна, прищуривая свои темные глазки.-- Военный совет устроим, mon ange. Конечно, у maman были очень оригинальные взгляды на многое, но в данном случае Калерия Ипполитовна смело разсчитывала на ея поддержку, потому что на карту ставилась репутация молодой девушки -- раз, а второе -- авторитет матери. -- Я очень многое позволяла Julie до сих пор и смотрела на все сквозь пальцы,-- заговорила Калерия Ипполитовна с театральным спокойствием,-- но в данном случае я решительно протестую... Помнишь, Julie, как ты отправилась с oncl'ем к Сусанне? Это была очень резкая выходка с твоей стороны, но я не сказала тебе ни слова... но сказала потому, что желала предоставить тебе полную свободу одуматься самой. Я понимаю всю безполезность сухих наставлений, а также и то, что лучший советник -- опыт. Притом я могу относиться пристрастно к Сусанне, следовательно была бы пристрастна... Хорошо. Но переселиться в Павловск молоденькой девушке и жить на одной даче с такими неисправимыми старыми холостяками, как oncle и Роман, по-моему -- навсегда погубить свою репутацию. Я боюсь высказать больше, чем желала бы. Теперь ваше мнение, maman. -- А мое мнение, mon ange, таково, что это предразсудок,-- ответила Анна Григорьевна и, когда Калерия Ипполитовна сделала испуганное лицо, она повторила:-- Да, я это считаю предразсудком. Наша девочка получила такое твердое воспитание, что застрахована от специально-женских глупостей. -- Maman, вы, вероятно, ошиблись... вы совсем не то хотели сказать?. -- Нет, милая, я еще не настолько выжила из ума,-- обиделась старушка, начиная бегать по комнате.-- Да, да! Калерия Ипполитовна вспылила и, конечно, расплакалась; она укоряла и maman, и дочь, и весь свет в неблагодарности, грозила бросить их и уехать, куда глаза глядят,-- одним словом, устроила семейную сцену по всем правилам искусства. Анна Григорьевна и Юленька все время молчали и только изредка переглядывались, как заговорщики. Когда наконец Калерия Ипполитовна кончила, maman с обычною ядовитостью сухо заметила: -- Тебе, милая, остается только пустить в ход родительское проклятие, как это делают разныя солдатки и пуассардки. -- В самом деле, maman, к чему такия жестокия сцены?-- заговорила Юленька совершенно спокойно.-- Вы из самой простой вещи делаете Бог знает что. Я ведь не прошусь у вас куда-нибудь на балы, не требую разных тряпок, а в остальном, право, лучше предоставить меня самой себе. Надеюсь, что я не из тех кисейных барышен, которыя целую жизнь дрожат за свою репутацию; я совсем не желаю изображать из себя невесту, maman, как вам уже известно. Мне всего дороже моя свобода -- и только. Кажется, желание довольно скромное, по крайней мере, я так понимаю вещи. -- У тебя нет сердца, Julie,-- проговорила Калория Ипполитовна и махнула рукой. В номерах Квасовой разыгралась та же сцена с новою силой, причем Калерия Ипполитовна явилась в роли несчастной матери и в порыве чувства даже бросилась перед Юленькой на колени. Но и это было напрасно: у Юленьки сердца все-таки не оказалось. -- Если бы у тебя был другой отец, ты никогда не смела бы так разговаривать со мной, негодная девчонка,-- перешла Калерия Ипполитовна в другой тон. -- Maman! Я думаю, нам удобнее не касаться этой темы!-- ответила невозмутимая Юленька. -- То-есть какой темы? Ну, повтори! -- Об отце... Калерия Ипполитовна остолбенела и долго не могла опомниться. --Ага!.. Так ты все знаешь,-- с разстановкой говорила Калерия Ипполитовна, хватаясь за голову.-- Тебе все "это" обяснили, несчастная... тем хуже для тебя... Боже мой, Боже мой!.. Теперь я, действительно, могу быть совершенно спокойной за тебя, потому что тебе больше и узнавать ничего не осталось. -- Maman, пожалуйста, прекратимте этот разговор. Я ничего не знаю и ничего не хочу знать, кроме того, что очень люблю вас и, вместе с тем, хочу быть свободна, как всякий взрослый человек... Я, действительно, девушка без сердца, как вы говорите, поэтому... -- Поэтому тебя следовало бы посадить в сумасшедший дом, но я предоставляю тебя твоему благоразумию. Ты, действительно, умнее нас всех начинаешь жить, и я могу только пожелать тебе всякаго успеха... Мать и дочь разошлись врагами, и Юленька в тот же день отправилась с oncl'ем в Павловск. Дорогой она болтала самым беззаботным образом, как лучшая из дочерей. Oncle все присматривался к ней и наконец решился спросить: -- У тебя было обяснение с maman? -- Да... -- И что же? -- Да ничего, всякий при своем остался. Юленька немного задумалась и прибавила: -- Я решительно не понимаю подобных женщин, как maman или Сусанна... Вечные нервы, вечные вспышки и порывы, да ведь это одно уже само по себе хуже всякаго несчастья! -- В чем же, по-твоему, счастье? -- По-моему?.. Очень просто: день прошел весело, вот и счастье, и главное, чтобы никто не стоял над тобой, не тянул тебя за душу, не говорил жалких слов. Я счастлива, например, в данный момент, что сижу, говорю, думаю, как хочу, и никому и ни в чем не обязана давать отчета: хорошо -- мое, дурно -- тоже мое, а я все-таки свободна. Oncle молча притянул за талию к себе внучку, взял одною рукой за подбородок, несколько времени смотрел ей в глаза и горячо поцеловал в лоб. -- Ты умнее нас всех, девочка,-- бормотал он, отвертываясь к окну вагона, чтобы скрыть навернувшияся на глаза слезы.-- Мы не люди, а какая-то труха, ну, трухой и умрем. Какая-то там поэзия, сентименты, нервы... тьфу!.. Если бы в наше время были такия женщины... ну, да это все равно для тебя... Oncle вообще сильно привязался к своей оригинальной внучке и ухаживал за ней с каким-то родительским чувством. Смешнее всего, выходило то, что oncle начинал ревновать Юленьку то к Теплоухову, то к Зосту, то уже к самому Доганскому. Этого седого эпикурейца безпокоили еще неизведанныя им чувства вечной тревоги и безпокойства за близкаго человека, создававшия в воображении тысячи невозможных и совсем диких предположений. В первый раз oncle почувствовал это, когда привел Юленьку к Сусанне и когда Юленька села играть с Теплоуховт в шахматы. Oncl'ю показалось, что Теплоухов посмотрел на эксцентричную девушку с обидным вниманием. Это была первая капелька горечи, шевельнувшаяся в душе "седого младенца". Теперь в Павловске oncle чувствовал себя не совсем в своей тарелке, потому что Юленьке опасность грозила со всех сторон, и необходимо было ее предупредить. Даже по ночам oncle часто ворочался в своей постели, перебирая события дня и отыскивая в них скрытую беду. "И чорт меня дернул увезти эту девчонку сюда!-- ругался oncle.-- Калерия была совершенно права!.." Перебирая в уме всех действовавших лиц, oncle только морщился: народ был все мерзавец на мерзавце, если разобрать серьезно, и Доганский, и Теплоухов, и он, сам oncle, никогда не были праведниками, а такие молодцы, как Роман и Чарльз -- и подавно. Больше всего oncl'я смущала мысль о том, достаточно ли порядочно их общество для молодой девушки. Доганские принадлежали к тому кругу, который находился под сомнением у настоящих порядочных людей: темныя дела самого Доганскаго, странная репутация Сусанны, наконец, этот Теплоухов, торчавший вечным бельмом. В сущности, oncle ничего определеннаго не знал ни о средствах Доганскаго, ни о характере отношений Теплоухова к Сусанне; мало этого, он, бывая сам у Доганских изо дня в день, решительно не знал, что за человек был сам Доганский. "Нет, это дело очень серьезное, и необходимо следить за девочкой!-- говорил oncle самому себе и, действительно, неотступпо следовал за Юленькой везде, как тень, хотя и старался замаскировать свой наблюдательный пост.-- Если эта Сусанна в самом деле находится в связи с Теплоуховым, да еще заманила этого мальчишку Чарльза, да еще Роман со своею глупостью, ну, это плохие примеры для Юленьки!" Слишком занятый своими планами и намерениями, oncle решительно не хотел замечать, что за Juliе наблюдает не менее его внимательно и сам Доганский. В июне поспели ягоды, и вся компания, группировавшаяся около Догансних, несколько раз отправлялась к одному знакомому ягоднику, у котораго были великолепныя гряды поспевшей клубники. Это было на окраине Павловска, и вся компания ездила туда верхом. В одну из таких поездок, когда все были заняты собиранием ягод, в борозде, где около одной гряды сошлись Теплоухов и Julie, произошло что-то необыкновенное: Юленька была в малороссийском костюме и, засучив рукава выше локтя, бойко собирала ягоды с кустиков и клала их прямо в рот; Теплоухов помогал ей, и когда она, потянувшись через всю гряду за какою-то необыкновенною ягодой, потеряла равновесие и готова была упасть, теплоухов схватил ее за голую руку и помог ей встать на ноги. Юленька звонко засмеялась. Но в этот момент около них точно из-под земли выросла долговязая фигура Доганскаго; губы у него тряслись, лицо было бледно, и он задыхавшимся голосом едва мог проговорить: -- Евстафий Платоныч! Мне нужно сказать вам несколько слов. Они отошли к изгороди, и Юленька видела, что Доганский наговорил Теплоухову что-то такое необыкновенное, что тот даже покраснел, хотя и не возражал. Она инстинктивно поняла, что дело идет о ней, но что мог говорить Доганский про нее Теплоухову? Что Теплоухов не дал ей упасть и схватил за руку, так до этого никому дела нет. В это время к Юленьке подошел встревоженный oncle и немым взглядом спросил, что такое случилось. -- Я решительно не понимаю ничего,-- сердито ответила Юленька, пожимая плечами. Вечером все дело обяснилось. После ужина, когда oncle лежал уже в постели и просматривал газету, к нему, без доклада вошел Доганский; весь он был ужасно взволнован и выпил два стакана воды, прежде чем мог заговорить. -- Я к тебе по делу!-- торопливо заговорил Доганский, шагая около кровати oncl'я.-- Будь моим секундантом. -- Что-о!.. Секундантом?.. Да ты, кажется, с ума сошел. -- Нет, я не сошел с ума, а говорю совершенно серьезно: я буду послезавтра драться с Теплоуховым; одним секундантом будет Зость, а другим -- ты. -- Из-за Сусанны?-- коротко спросил oncle. -- Нет; да это все равно: я должен убить этого мерзавца. -- Да в чем же, однако, дело? Чорт знает, что такое! Доганский самым безсвязным образом разсказал, что он своими глазами видел, как Теплоухов давеча схватил Юленьку за голый локоть и чуть не уронил на гряду, и что он этого не может позволить. -- Я предлагал Теплоухову извиниться перед Юленькой сейчас же, при всех!-- продолжал Доганский в прежнем волнении.-- Но это животное не хочет понимать правил приличия, и я должен размозжить ему пустую голову! -- Позволь, Юрий Петрович, да ты с какой это стати вступился тут?-- заговорил oncle, поднимаясь с постели.-- Я видел эту сцену, хотя она происходила и не совсем так, как ты обясняешь, но дело в том, что Юленька живет у меня, наконец, она мне внучка, а ты-то при чем тут? Если кому драться с Теплоуховым, так уж это мне. -- То-есть как же это так?-- бормотал Доганский.-- Ах, да ты ничего не знаешь... На кого, по-твоему, походит Julie? -- По-моему, на бабушку... -- Пожалуй... а еще? -- Еще?.. На себя, как большинство добрых людей. -- А ты но замечал в Julie некотораго сходства, особенно когда она смеется... ну, например, со мной? -- Да ты с ума сошел... С чего ты это взял? -- Нет, серьезно, ты по замечал такого сходства? Oncle почесал затылок, встряхнул головой и издал неопределенный звук, как бык, упершийся лбом в стену. -- Это, значит, правда, что разсказывали про тебя и Калерию?-- проговорил он наконец с большим трудом и, получив утвердительный знак со стороны Доганскаго, философски заметил:-- А ведь, если разобрать, так ты порядочный подлец, Юрий Петрович, как и вообще все мы... Чорт возьми, действительно, в девочке есть частица твоей шальной крови, и немалая частица... да, чорт возьми!.. Теперь я понимаю, как я был глуп до сих пор. -- Странное дело, я просто не могу жить без Julie,-- говорил Доганский, посасывая потухшую сигару.-- Это какое-то совсем болезненное явление. Я давеча готов был устроить формальное заушение Теплоухову. В глазах потемнело даже... Вот и толкуй, что значит какое-нибудь глупое органическое чувство. Послушай, пойдем, пошатаемся, успеешь выспаться. -- Пожалуй!-- согласился oncle, не умевший кому-нибудь отказать.-- Кажется, уже светает? -- Тем лучше! Oncle оделся на скорую руку, захватил свой плэд, и они отправились прямо в парк. На дачах везде было тихо, только дворники мели улицу, поднимая облака пыли; в лесу было сыро и пахло травой, в вершинах деревьев слабо чирикали утренния птички, откуда-то пахло дымком. Доганский, нахлобучив шляпу на затылок, колотил своею палкой по стволам берез и напрасно старался раскурить не хотевшую гореть сигару; он безсвязно говорил что-то такое о Julie, о своей любви к ней, об ея необыкновенном характере, повторялся, хлопал oncl'я по плечу и вообще походил на человека, бежавшаго "с девятой версты". -- Странно, что я стесняюсь в присутствии Julie,-- обяснял Доганский.-- Как-то так жутко делается и вместе хорошо... Именно в ней есть что-то, чего нет в других. -- Да, Julie -- философская голова и поучит нас с тобой, как жить на белом свете. Чертовское этакое спокойствие... точно сам делаешься лучше. Утренний холод, однако, давал себя чувствовать, и oncl'е напрасно кутался в плэд; у него даже зубы начинали стучать. Когда они возвращались домой, солнце уж поднималось над лесом в сверкавшем радужными переливами тумане, и со стороны Павловска поплыла пестрая волна смешанных звуков, точно невидимый машинист завел и пустил в ход необыкновенно сложную машину. В припадке откровенности oncle разсказал Доганскому все сомнения, волновавшия его за последнее время, а также и то, как он ревновал Julie к нему, Доганскому. Доганский улыбался счастливою улыбкой и молча пожал руку oncl'ю. -- Как же насчет дуэли?-- спрашивал oncle, когда они подходили к своим дачам. -- А ну ее к чорту!-- засмеялся Доганский.-- Я так теперь счастлив, так счастлив!.. Спасибо, старина! -- Ну, а Теплоухов? -- И Теплоухова к чорту!.. Нас с ним сам чорт связал веревочкой. -- Однако... послушай, Юрий Петрович, скажи мне откровенно, что этот Теплоухов... то-есть какия его отношения к Сусанне? Доганский задумчиво улыбнулся и тихо проговорил; -- Есть вещи, о которых не принято говорить. Пожав еще раз руку oncl'ю, Доганский усталою походкой направился к калитке своей дачи, а oncle все стоял на одном месте и переживал неприятное чувство. -- Нет, мы решительно подлецы,-- проговорил наконец oncle и даже плюнул. Старые грешники еще раз раскланялись издали и разбрелись по своим гнездам. "Это какая-то история о благочестивом разбойнике,-- ворчал oncle, закрываясь одеялом с головой.-- Ох, уж эти женщины; везде-то оне напутают... Чорт знает, что такое получается!"

V.

Юленька охотно бывала у Сусанны и мало-по-малу забрала над ней силу, хотя это и могло показаться очень странным со стороны. Невозмутимый характер Юленьки подчинял себе жившую порывами Сусанну, которой необходима была известная поддержка, необходим, наконец, просто такой человек, который умел бы слушать ее и умел бы противоречить. Такое противоречие, как диссонансы в музыке, было необходимо для нея. Раньше, когда не было Юленьки, Сусанна заставляла выслушивать свои тревоги, жалобы и счастливый бред Покатилова, но он был мужчина и не мог во многом понимать ее. Юленьку особенно интересовали те таинственные визитеры, которые появлялись на даче Доганских в определенные дни и даже часы и о появлении которых Сусанна, повидимому, знала вперед, потому что очень ловко предлагала, "своей" компании какую-нибудь прогулку или пикник, а сама оставалась дома под каким-нибудь предлогом. Сам Доганский иногда тоже оставался, а, чаще отправлялся вместе с другими. Юленька догадывалась, что все другие знали, кто такие были эти таинственные незнакомцы, но старались не подать вида и только заметно чувствовали себя не по себе, особенно Теплоухов, который отсиживался у себя на даче или тащился вместе с другими. Установившееся в кружке равновесие как-то вдруг терялось. Теплоухов грыз ногти, Роман начинал к кому-нибудь придираться, oncle до одурения сосал сигару за сигарой, и только один Доганский; оставался прежним Доганским. Раз, оставшись на даче тоже по неожиданной болезни, Юленька видела, как к даче Доганских подехала карета, а из нея вышел какой-то прихрамывавший старичок; немного погодя на извозчике приехал какой-то странный господин, не то купец, не то промышленник; купец побыл немного и уехал, а карета стояла часа три. В другой раз приезжал уже другой старичок и тоже в карете, потом какой-то толстый господин в шелковом цилиндре и два инженера в мундирах. Было ясно, что у Сусанны были какия-то важныя дела с этими таинственными посетителями, и старички особенно интересовали Юленьку. По всей вероятности, это были важныя птицы, если даже Теплоухов изгонялся на время их визитов. Сусанна после каждаго припадка такой необыкновенно таинственной "болезни" несколько времени казалась усталой и недовольной, капризничала и придиралась, но как-то всегда случалось так, что в самую дурную минуту появлялся Чарльз, и жизнь текла своим чередом. Юленька очень любила слушать павловскую музыку, но oncle всегда неохотно соглашался, на такое безобидное и совсем уж невинное удовольствие и постоянно ворчал, если Юленька начинала к нему приставать. В течение лета компания в полном составе была всего раз десять, не больше, и это Юленьке доставляло настоящее удовольствие, потому что она любила поглазеть на собиравшуюся в концертной зале отборную дачную и петербургскую публику. Здесь было все видное, что оставалось на лето в Петербурге и его окрестностях. Появление Сусанны всегда вызывало совершенно особенное движение в этой публике; ее, очевидно, знали, как замечательную красавицу, которая так резко выделялась своею жгучею восточною красотой среди остальных петербургских красавиц. Юленьке нравилось входить в залу или толкаться среди публики по аллеям именно вместе с Сусанной, потому что за ней всегда следовал восторженный шопот; девушкой иногда овладевало нехорошее и тяжелое чувство зависти к Сусанне, и она начинала мечтать с открытыми глазами, что этот таинственный шопот относится не к Сусанне, а к ней, Юленьке, и что все мужчины оглядываются именно на нее, делают такия глупыя лица, глупо улыбаются и толкают друг друга локтями. Раз, когда Юленька сидела рядом с Сусанной на одном из такях концертов, осторожный шопот, раздавшийся за их спинами, заставил ее сначала покраснеть до ушей. -- Это та?-- спрашивал один голос. -- Да...-- лениво ответил второй. -- Значит, к ней и ездит этот? Первый голос назвал одно очень известное имя, и Юленька сейчас же поняла, что это известное лицо был один из старичков, ездивших к Доганской. Разговаривавшие разбирали красоту Сусанны в совершенно особенных выражениях, как говорят о лошадях или о собаках, и смеялись. Собственно имени Сусанны не было произнесено, но Юленька чувствовала, что говорили о ней, потому что вблизи не было других дам. У Юленьки даже позеленело в глазах; она долго сидела неподвижно и боялась повернуть голову, чтобы не встретиться глазами с шептавшимися мужчинами. "Так вот почему oncle так неохотно отпускал меня на эти концерты" -- думала Юленька.-- Отчего же он не сказал мне прямо, обыкновенным человеческим языком? Вот глупый человек! " Вернувшись из концерта, Юленька в тот же вечер напала на oncl'я без всяких церемоний и потребовала категорических обяснений. -- Для чего тебе?-- упирался oncle.-- Просто не желаю, чтобы ты бывала на этих концертах -- и только. -- Не бывала с Сусанной... да. -- Пожалуй... -- Потому что Сусанна может меня скомпрометировать? -- Вот это ты уж вздор говоришь,-- протестовал oncle, отмахиваясь обеими руками.-- Откуда ты взяла это? Юленька засмеялась и разсказала oncl'ю все, что происходило в концерте. -- Что же, и опять-таки вздор,-- решил oncle.-- Бывает у Сусанны и этот старичок, но из этого еще ничего не следует. Она действительно пользуется известным влиянием, ну, все равно, на кого бы там ни было, и реализует это влияние. Если к ней приезжают, так приезжают по делам; можешь быть спокойна. -- Почему же ты, в таком случае, не желаешь, чтобы я бывала в обществе вместе с Сусанной? -- Ах, какая ты глупая девчонка, Julie... Ну, вот ты была, наслушалась разных гадостей, что же, это тебе доставило удовольствие? Подальше от лишних разговоров лучше. Успокоившись относительно Юленьки, oncle теперь всецело был занят своими лошадьми, которых готовил на царскосельския скачки. Конюшня оставалась в Петербурге, а в Павловске было только открыто временное отделение. Старик рано утром отправлялся к лошадям и проводил там все время до завтрака; при нем чистили лошадей, выводили и проезжали. Слабостью oncl'я являлась четырехлетняя серая кобыла "Шутка". На последния скачки вызвался ехать на ней Зост, который ездил порядочно, хотя лошади у него были плохия. Это было очень приятно oncl'ю, и он часто советовался с молодым человеком. Сусанна тоже была довольна и сшила своими руками Зосту голубую шелковую шапочку. День скачек в Царском Селе заставлял всех волноваться, кроме Теплоухова, который остался в Павловске. Юленька уехала на скачки с oncl'ем, а Сусанна -- с Покатиловым. На скаковом кругу они выбрали ложу недалеко от тотализатора. День был серый, но не дождливый. Публики собралась масса. В середине круга прислуга вываживала лошадей, закрытых попонами. В ложе сидели Покатилов, Сусанна и Юленька. Сусанна сегодня была бледнее обыкновеннаго и отыскивала глазами Зоста, который еще не являлся. Это бесило Покатилова, и он сидел в углу ложи с злым лицом. Юленька несколько раз оглядывалась на него и едва улыбалась глазами; ее забавляла разыгрывавшаяся комедия. Oncle несколько раз появлялся в ложе, вытирал лицо платком и торопливо уходил; его серая шляпа мелькала то среди гулявшей публики, то у тотализатора, то где-нибудь в ложе. "Чорт бы взял все эти дурацкия скачки!" -- сердито думал Покатилов, наблюдая специальную публику, собравшуюся в ипподроме со всех сторон. Покатилову сделалось ужасно скучно; ему давно надоела эта улица, ведь онь носил ее в собственной крови. Между прочим, он узнал двух "королей в изгнании", корреспондента Бегачева, а потом целый ряд женских лиц полусвета. -- Роман, кто в той ложе, которая от нас налево, третья с краю?-- спрашивала Юленька.-- Вов еще oncle раскланивается. -- Это Мансуров, Илья Ильич, один нн ваших королей. -- А с ним кто, то-есть какая дама? Сколько Покатилов ни разсматривал в бинокль даму Мансурова, но только и жал плечами; это была какая-то новинка,-- Дай мне бинокль!-- сердилась Юленька. -- Да ведь я видел ее: худенькая, тоненькая,-- обяснял Покатилов.-- Лицо как у птицы. Да вон к нам oncle идет; он тебе разскажет. -- Господи, да ведь это Инна!-- вскрикнула Юленька, опуская бинокль.-- Нет, не может быть. Урожденная никуда ея не пускает, а тут вдруг одна в ложе с Мансурогым. Подошедший oncle подтвердил, что это действительно Инна, которую он видал в номерах Зинаиды Тихоновны. -- Так я пойду к ней сейчас,-- обрадовалась Юленька, вскакивая.-- Вот сюрприз! -- Гм... да...-- неопределенно замычал oncle и толкнул Покатилова локтем. -- Julie, может-быть, будет лучше, если ты не пойдешь к ним,-- заметил Покатилов, понявший все. -- Это что такое?-- удивилась Юленька. -- Так. Одним словом, я обясню тебе после,-- нашелся наконец oncle.-- Бедняжка компрометирует себя, а Илья Ильич сидит как на угольях. Чорт знает, что такое получается. Сусапна сделала вид, что не слыхала этого разговора, и смотрела в противоположную сторону, где расхаживали два английских жокея в цветных жокейских шапочках. Этот разговор неприятно подействовал на нее, точно говорили о каком-то очень близком для нея человеке. Она почувствовала сейчас свое фальшивое положение и что, может-быть, она тоже компрометирует Julie. -- Нет, я пойду!-- сказала Юленька и даже побледнела от охватившаго ее волнения.-- Мне все равно, и никто не имеет права вмешиваться в мои личныя дела! А ты, дядя, меня проводишь. -- Хорошо, хорошо,-- бормотал oncle, оглядываясь.-- Только у меня полон рот дела: нужно увидать одного жокея, потом -- на тотализатор... Ах, вот и наш Чарльз! Зост, действительно, подходил к ложе. Он был в своей жокейской шапочке и в низких жокейских сапогах с желтыми отворотами; летнее верхнее пальто скрывало остальной костюм. Плотно сжатыя губы и легкий румянец говорили о том волнении, которое англичанин старался подавить в себе. Под шумок разговора Юленька ускользнула из ложи, и ея шляпка мелькнула уже в ложе Мансурова. Да, это была Инна в какой-то необыкновенной шляпе с загнутым полем, с двумя браслетами, надетыми поверх перчатки, и в необыкновенно пестром костюме. Она с каким-то детским всхлипыванием расцеловала Юленьку и проговорила: -- Странно, почему твой дядя не сказал нам, что ты здесь. -- Он хотел сделать тебе сюрприз.-- ответила Юленька. -- Да? Как это мило с его стороны... Ах, виновата, вы незнакомы: Илья Ильич Мансуров, ха-ха! -- Мы здесь сошлись знакомыми незнакомцами,-- ответил Мансуров. -- Да, да. Как это все смешно!-- лепетала Инна, бойко повертывая своим носиком.-- То-есть смешно там, у вас в номерах. Все отлично знают друг друга и прикидываются незнакомыми. Ах, как мне весело, Юленька, если бы ты знала! Мансуров видимо смущался и все поглядывал на Юленьку как-то сбоку, точно не узнавал ея. -- Илья Ильич! Вас ждет Николай Григорьич вон там, у трибуны,-- проговорила Инна с детской улыбкой, счастливая, что может распоряжаться таким большим человеком. -- Это что же такое?-- заметила Юленька, указывая на широкую спину удалявшагося Ильи Ильича. -- Это?.. Долго разсказывать, а пока с тебя будет совершенно достаточно, что Илья Ильич женат и давно хлопочет о разводе... Говоря правду, еслиб я знала это, то, конечно... Ну, да теперь все равно, он такой славный и так балует меня! Ах, Юленька, если бы ты знала, что было с maman, когда она получила мое письмо... Ведь я бежала из номеров вместе с Людмилой. Чего же, в самом деле, ждать? Прокиснешь в старых девках... Вот что: приезжай ко мне. У нас маленькая-маленькая квартирка, то-есть у меня. Тебя, может-быть, удивляет мое легкомыслие, да? -- Право, не знаю, что даже и сказать тебе... Во всяком случае я за тебя. -- Я это знала!-- с гордостью проговорила Инна, и на глазах у ней выступили слезы.-- Я всегда, всегда тебя любила, Julie. Раздавшийся звонок заставил Юленьку возвратиться в свою ложу, где она нашла Романа и Сусанну с сердитыми лицами. Они смотрели в разныя стороны. -- Ну что, довольна?-- сердито спрашивал Покатилов. -- Да. А вас, кажется, безпокоит мое поведение? -- Смотрите, пожалуйста, сейчас начнется,-- вмешалась Сусанна, не оставляя бинокля. -- Вон и Чарльз,-- указывала Юленька.-- Какой он маленький отсюда! Зост проехал шагом мимо них и улыбнулся. Жокейский костюм шел к нему. Лошадь поводила ушами и заглядывала на других лошадей, которых приводили под уздцы. Чарльз подехал к сборному пункту ровным галопом. У Сусанны стоял в глазах туман, когда толпа замерла и вдали послышался топот скачки. Когда топот начал приближаться, Сусанна взглянула на скакавших и теперь ясно разсмотрела свою голубую шапочку. Кто-то крикнул: "Молодец Зост!". На втором круге Чарльз одного за другим начал обходить скакавших и пришел к столбу первым. Его встретили аплодисментами и громкими криками; oncle махал шляпой, мужчины стучали палками, а дамы лорнировали победителя. Этот успех совсем опьянил Сусанну, и она жадными глазами следила за голубою шапочкой, мелькавшей в толпе. Но Чарльз не пришел к ним в ложу. Что это значило? Сусанна даже покраснела и почувствовала себя такою жалкой и несчастной, точно вот эта ликующая толпа отняла у нея Чарльза. -- Это его oncle не пустил к нам,-- шопотом обяснила Юленька, сжалившись над Сусанной.-- Ведь сейчас пойдет "Шутка"! -- Нет! Он мог прийти... он должен был прийти!-- шопотом же ответила Сусанна. Скачка кончилась для oncl'я самым неприятным эпизодом: когда подан был сигнал флагом, "Шутка" "закинулась". Oncle рвал на себе волосы. Все было потеряно, потому что Чарльз сильно натянул поводья. Старик пришел в ложу красный от волнения и только махнул рукой -- А где же Чарльз?-- спросила Сусанна. -- Он уехал домой... Ведь я его предупреждал: "Не затягивайте поводьев! "Шутка" этого не любит". Теперь что я буду делать? -- Покатилов, вы меня проводите,-- сказала Сусанна, поднимаясь, Покатилов повиновался и молча подал руку. Когда они вышли, Юленька захохотала:-- Это, наконец, смешно гоняться за этим мальчишкой! Всю дорогу Сусанна тяжело молчала. У ней осталась еще надежда, что Чарльз проедет на дачу и там дождется ея, но на даче никого не было. -- Вы теперь можете быть довольны,-- говорила Сусанна, накидываясь на Покатилова,-- Видите, как со мной обращаются? -- Успокойтесь, Сусанна Антоновна... Это просто недоразумение,-- обяснял Покатилов,-- Хотите, я сезжу за Чарльзом? -- Вы -- идиот, Покатилов! -- Да... это правда. Сусанна вдруг затихла и посмотрела на Покатилова тем беглым взглядом, который его заставлял дрожать. Да, он чувствовал, что теперь она ближе к нему, чем когда-нибудь. Они были совсем одни. Покатилов помог снять летнюю накидку, уродил зонтик и опомнился только тогда, когда остался в комнате один. Сусанна ушла в спальню. Дверь оставалась раскрытой, и Покатилов машинально вошел туда. Сусанна стояла перед зеркалом и не повернула головы. Спальня была устроена шатром из шелковой полосатой материи, и в ней всегда был полусвет. Покатилов присел на низенький табурет и смотрел на нее полными любви глазами. -- Покатилов... -- Я... -- Вы мой единственный друг, и поэтому я мучаю вас... да!.. поймите меня и простите... Он быстро поднялся и сделал шаг к ней. Счастливый своим безумием, он смотрел на нее остановившимися глазами. Потом эти чудныя руки обняли его шею, и он чувствовал на своем лице дыхание полураскрытых губ, не смея шевельнуться. Но это счастье продолжалось всего одно мгновенье: она точно проснулась и отскочила от него. -- Зачем вы здесь... в моей комнате?-- в ужасе шептала Сусанна.-- Кто вам позволил? Ему страстно захотелось убить ее в этот момент, чтобы разом покончить все. Он теперь ненавидел ее и готов был на самую отчаянную выходку. Кровь стучала в висках, руки похолодели. -- Вы меня оскорбляете,-- тихо проговорила она и закрыла лицо руками. Он повернулся и вышел из комнаты так тихо, точно боялся кого-то разбудить.

VI.

В средине августа, в тот промежуточный момент, когда осенний бойкий сезон еще не начался и публика переезжает с дач, собрался подготовленный, Нилушкой и Богомоловым "сезд соревнователей". Для заседаний этого "сезда" Теплоухон предложил свой дом, потому что он сам еще оставался на даче и дом стоял совсем пустой. Покатилов тоже был приглашен присутствовать на заседаниях в качестве представителя прессы, вместе с вездесущим котлецовским корреспондентом Бегичевым; этого последняго в видах полнаго безпристрастия извещений о работах сезда настоял пригласить Богомолов. Сюда же попали какия-то никому неизвестныя, сомнительныя личности, в роде проживавших у Квасовой "королей в изгнании"; даже один такой "король" был налицо -- это ex-заводчик Радлов. -- Ничего, порядочная окрошка,-- говорил Покатилову Чвоков, оглядывая собравшихся дельцов.-- И народец только!.. Еще старики туда-сюда, ну, крепостники и только, а вот эта новая-то партия... А ведь это представители национальных богатств. Первое заседание открылось очень эффектною и трескучею речью Чвокова, который обяснил собравшимся "специалистам" с некоторой высшей точки зрения всю важность взятой ими на себя обязанности. Его воззвание было встречено одобрительным шопотом и даже аплодисментами, и "сезд" немедленно перешел к очередным занятиям. Программа вопросов была разработана во всех подробностях раньше и представляла собой некоторым образом перл, созданный совместными усилиями Нилушки, Богомолова и Доганскаго. Работы "сезда" шли очень скоро вперед под руководством опытных петербургских дельцов. Самые щекотливые вопросы были всунуты в числе разных мелочей, чтобы намеренно сделать их незаметными. Но Богомолов неожиданно выступил против планов Нилушки, и большинство перешло на его сторону. Чвоков вышел из себя. В самый критический момент разыгравшагося скандала случилось другое событие, настолько ничтожное, что его заметил только один Доганский. Дело в том, что Теплоухов все время торчал в заседаниях, а тут вдруг исчез. Доганский все время сторожил его, а тут как-то прозевал; они вместе приезжали из Павловска и уезжали обратно, а тут Теплоухов точно провалился. В голове Доганскаго мелькнуло страшное подозрение, и он в самый разгар прений бросился к швейцару с вопросом, куда девался барин. -- Они уехали на извозчике,-- тупо ответил старик-швейцар. -- Да куда уехал-то? -- На вокзал приказали извозчику... Сусанна должна была сегодня "заболеть", oncle уехал в Царское Село покупать новую лошадь, Юлепька оставалась на даче совершенно одна,-- все это промелькнуло в голове Доганскаго молнией, и он сейчас же отправился на Павловский вокзал, в надежде догнать Теплоухова. Но в тот самый момент, когда Доганский выбежал на платформу, поезд тронулся, до следующаго нужно было ждать два часа. -- Все пропало, все кончено...-- шептал Доганский, бегая по вокзалу в страшном волнении.-- Ждать два часа... о, это ужасно!.. Послать телеграмму Сусанне? Но это безполезно... у них уж все было подготовлено раньше. Каких-нибудь пять минут... три... даже одна, и все было бы спасено. Дсганский все-таки послал Сусанне телеграмму: "Теплоухов скрылся... Смотри за Жюли". Два часа... два часа душевной пытки и муки, когда голова готова лопнуть от напряжения. Проклятое время, проклятыя железныя дороги, проклятая глупость... Доганский выпил в буфете несколько рюмок коньяку, но вино не действовало на него, а только увеличивало тяжелое душевное состояние. "Может-быть, я ошибся?-- начинал в сотый раз думать Доганский и сам смеялся над своею доверчивостью.-- Нет! Тут ошибки не могло быть... тут все было обдумано заранее, взвешено и теперь приведено в исполнение... Я убью этого негодяя..." Доганский плохо помнил, как он дождался наконец поезда, как ехал в вагоне, как добрался до своей дачи. У садовой решетки стояли карета и дрожки, значит, Сусанна для всех других была больна, и Доганский, не заходя домой, сначала прошел на дачу oncl'я,-- Юленьки не было, потом на дачу Теплоухова,-- его тоже не было. У Сусанны сидел прихрамывавший старичок и пил кофе. Супруги обменялись взглядами, и у Доганскаго точно что оборвалось в груди. -- У вас, кажется, теперь идет горячая работа,-- шепелявил по-французски добродушный старичок, ласково улыбаясь одними глазами.-- Мы вас совсем не ждали. -- Да, я не предполагал явиться раньше, но вышел один неприятный случай... Сюзи! Ты никого не видала?-- обратился Догаиский к жене. -- Julie уехала к матери, в Парголово. -- Не может быть?! -- Да!.. -- А... Евстафий Платоныч не был здесь совсем?.. Было неприлично вести такой разговор в присутствии посторонняго человека, но Доганскому теперь было не до приличий, и он, не простившись, выбежал из комнаты. -- Бедняжка, кажется, очень встревожен,-- прошепелявил ласковый старичок, прихлебывая кофе. "Нет, они должны быть где-нибудь здесь,-- думал, вернее -- чувствовал Доганский, и сейчас же велел седлать себе лошадь, а в карман брюк сунул ремингтоновский револьвер.-- Сначала проеду в парк... да, а если там никого не встречу, тогда... что тогда?" В парке Доганский не встретил Юленьки. Разбитый и усталый, он сейчас же, не заходя к жене, отправился на вокзал, чтобы немедленно вернуться в Петербург. "Может-быть, Julie действительно у матери?-- думал Доганский, напрасно стараясь себя успокоить.-- Наконец, если не там, то она могла уехать к Анне Григорьевне... к Бэтси... наконец, у oncl'я". Прежде всего Доганский бросился к Анне Григорьевне и упросил ее спросить о Юленьке телеграммой, в Парголове ли она или нет, а сам отправился к Бэтси и к oncl'ю. Юленьки нигде не оказалось.

VII.

Калерия Ипполитовна безвыездно проживала все лето в первом Парголове, потому что Петербург ей надоел пуще смерти; она желала отдохнуть душой и телом от петербургской сутолоки. Симон Денисыч уезжал утром и приезжал вечером, а Калерия Ипполитовна безвыходно сидела на своей даче и даже ни разу не бывала ни в Шуваловском парке, ни в Озерках, хотя то и другое было под боком. В последнее время Калерия Ипполитовна сильно пополнела нездоровою брюзглою полнотой, глаза были тусклы, в волосах пробивалась седина, но ей было как-то все равно, и она не обращала никакого внимания на свою наружность. Впрочем, Калерия Ипполитовна немного оживлялась, когда приезжала из города Зинаида Тихоновна и привозила с собой обильный запас городских новостей вместе с бутылочкой коньяку, которую оне и распивали вдвоем. Для Симона Денисыча уже не было тайной, что жена пьет, и пьет нехорошо, большею частью по ночам, но что он мог сделать? Советовался с врачами, уговаривал жену -- результатов никаких не получилось. Зинаида Тихоновна ей одной известными путями успела пронюхать о "случае" с Юленькой и, конечно, сейчас же полетела с Парголово. В попыхах она даже позабыла захватить с собой заветную бутылочку с коньяком, о чем вспомнила уже в вагоне Финляндской железной дороги. "Ох, беда какая стряслась,-- охала Зинаида Тихоновна, поглядывая в окошко вагона на мелькавшие по сторонам огороды, пашни и дачи.-- Ну кто мог бы подумать, чтобы такая воспитанная девица и подобную глупость допустила с собой!.. Убьет ведь мать-то, да и бабушку, как узнают!" Вероятно, поэтому Зинаида Тихоновна и торопилась так в Парголово, чтобы первой посмотреть, как убьет Калерию Ипполитовну известие о "случае" с Юленькой. -- Станция Рарголово! Поезд стоит пять минут!-- крикнул кондуктор, пробегая но платформе. На платформе толпилась значительно поредевшая дачная публика. Зинаида Тихоновна пустилась по берегу озера пешком, благо перемахнуть только сосновую горку, тут тебе и жостовская дача. День был осенний, но солнечный, и Зинаида Тихоновна успела-таки порядком задохнуться, пока добежала до дачи. Но вот и дача, т.-е. простая деревенская изба, кое-как обнесенная палисадником, с резным крылечком, с плохим цветником,-- одним словом, настоящая парголовская дача, какия занимают петербургские чиновники средней руки. Еще издали Зинаида Тихоновна заметила, что на крылечке как будто кто-то сидит; когда она подошла к калитке, оказалось, что на крылечке пили чай: Калерия Ипполитовна, Юленька и Доганский. Последних двоих Зинаида Тихоновна совсем не ожидала встретить здесь и сделала невольное движение назад. -- Заходите, заходите, Зинаида Тихоновна!-- окликнула гостью Калерия Ипполитовна, поднимаясь к ней навстречу.-- Что это вы остановились... да вы, кажется, пешком? -- Ох, дайте вздохнуть, Калерия Ипнодитозна; горкой-то тут совсем близко, да вот комплекция-то моя. Собственно Зинаида Тихоновна, с одной стороны, испугалась того, что сидит этот Доганский, котораго хотя и знала, но все-таки это настоящий точеный барин и как раз осудит ее, а с другой -- женским инстинктом она почувствовала, что попала "не в час". Преувеличенная любезность Калерии Ипполитовны еще больше смутила Зинаиду Тихоновну, и она вошла на крыльцо, красная, как морковь. -- Это моя хорошая знакомая,-- рекомендовала гостью Калерия Ипполитовна.-- А это Юрий Петрович Доганский, котораго вы знаете по слухам. -- Как не знать... этаких-то людей да не знать, помилуйте-с!-- смущенно лепетала Зинаида Тихоновна, усаживаясь на кончик садоваго стула. Юленька смотрела на эту сцену слегка прищуренными, улыбающимися глазами, и Зинаида Тихоновна на мгновение даже усомнилась, действительно ли вышел какой неподобный случай с девкой: уж очень она себя крепко перед матерью держит. Доганский с непринужденностью светскаго человека продолжал разсказывать городской анекдот и тоже "ни в одном глазе", как есть ничего. -- Юрий Петрович, пойдемте в парк,-- предложила Юленька, надевая темную соломенную, шляпу немного детскаго фасона.-- Maman, ты пойдешь с нами? -- Нет, я останусь, Julie... Доганский подал руку Юленьке, и они отправились по улице прямо к парку. Оставшияся на крылечке дамы несколько времени молча прихлебывали кофе, но наконец Зинаида Тихоновна не выдержала и, придвинувшись к Калерии Ипполитовне, задыхавшимся шопотом спросила: -- А вы, сударыня, ничего не знаете?.. А уж я как торопилась к вам, так торопилась, точно вот на пожар!.. Юленька-то давно гостить у вас? -- Нет, сегодня утром приехала вместе с Доганским, то-есть они, кажется, и встретились только на поезде. -- Так-с. А телеграмму насчет Юленьки от мамаши получили четвертаго дня? Ведь телеграмму-то Юрий Петрович посылал... очень они тогда были обезпокоены, даже совсем до полнаго отсутствия ума доходили. -- Ничего не понимаю. Зинаида Тихоновна с опытностью записной сплетницы предварительно вдоволь намучила Калерию Ипполитовну разными намеками и сумнительными вопросами и, когда довела ее этим путем до надлежащей степени тревоги, откровенно брякнула всю правду-матку, т.-е. о "случае" Юленьки с Теплоуховым, о неистовстве Доганскаго и т. д. Калерия Ипполитовна слушала ее, бледная, как полотно, и не могла произнести ни одного слова, так что Зинаиде Тихоновне сделалось ея даже жаль, и она сейчас же постаралась успокоить материнское горе стереотипною фразой: -- Может, это все и неправда, сударыня... мало ли что зря болтают про девушек, а я только к тому, чтобы... ведь жаль девушку-то, ежели она по этой части слабость допустила. Право, может-быть, все это напрасно болтают. С Калерией Ипполитовной сделался настоящий обморок, и Зинаида Тихоновна была совершенно счастлива, что могла ухаживать за убитой ея же руками женщиной. Она спрыскивала ее водой, натирала виски одеколоном и даже сама плакала, вытирая глаза белым платком. Одно только огорчало немного Зинаиду Тихоновну, что Калерия Ипполитовна все время молчала, как какая-нибудь совершенно безчувственная женщина. -- Уж так мне стало жаль вас, сударыня, так жаль,-- не унималась Зинаида Тихоновна, складывая мокрый платок вчетверо,-- даже-затряслась вся и чувствую, что как есть я настоящая деревенская дура и ничего по-настоящему даже чувствовать не могу. Пока разыгрывалась эта жестокая сцена, Доганский и Юленька успели нагуляться по парку досыта. Сначала по широкой аллее они прошли на так называемый "Парнас", довольно высокую горку, с которой открывался отличный вид на весь парк, на обложившия его с трех сторон дачи, на искусственныя озера сейчас под горкой и на тонувший в сероватой мгле Петербург. Финляндская железная дорога казалась черною ниточкой, уползавшей в самый центр города, где громадною золотою шапкой круглился купол Исакия. Юленька все время опиралась на руку Доганскаго и следила за носками своих ботинок; они принужденно молчали, как люди, которым предстояло неприятное обяснение. -- Здесь хорошо,-- точно про себя говорила Юленька, подходя к деревянной загородке, которая на Парнасе отделяла спускающийся террасами к озеркам обрыв; на террасах теперь торчали почти голые кустики лесного шиповника с продолговатыми красными ягодами.-- Вообще осень, по-моему, самое лучшее время года... Что-то такое печальное и умирающее кругом, и вместе с тем никогда не хочется так жить, как осенью. -- Веселая тема для разговоре,-- заметил Доганский, не выносивший похоронных разговоров.-- Тебе теперь остается только сказать, что ты желаешь умереть именно осенью, и чтобы твой гроб усыпали вот этими умирающими жалкими лесными цветочками. Юленька ничего не ответила на эту выходку и задумчиво чертила на песке каблуком ботинка. Ее даже не удивил тон, которым говорил с ней сегодня Доганский. Девочкой она часто болтала и дурачилась с ним, особенно когда он приезжал к Анне Григорьевне, но, сделавшись взрослою девушкой, Юленька незаметно отдалилась от этого страннаго человека, пугавшаго ее своею привязанностью. Что ему нужно от нея? Какое ему дело до ея жизни? Юленька любила ставить вопросы ребром. Когда она поняла те отношения, какия связывали ее с Доганским, она возненавидела его, как человека, который заразил ее своею кровью; она со страхом чувствовала в себе эту кровь, точно ее медленно точила какая-то роковая и неизлечимая болезнь, медленно проникавшая весь организм и шаг за шагом захватывавшая самый мозг. Раньше Доганский говорил Юленьке всегда "вы", а сегодняшнее "ты" неприятно резало ея уши, и в ея оригинальной головке под гладко зачесанными волосами зашевелились самыя нехорошия мысли; она чувствовала, как в душе поднимается старая ненависть к этому отвратительному человеку, и нужно было все присутствие духа Юленьки, чтобы воздержаться от внешних проявлений этой ненависти. -- Julie, я давно хочу спросить тебя,-- заговорил Доганский, видимо подбирая слова, чтобы лучше выразить свою мысль,-- спросить, за что ты меня ненавидишь? Я это чувствую давно и думаю, то-есть стараюсь думать, что я этого не заслужил. -- Ненавидят только тех людей, которых могли бы любить, а мне решительно все равно, существуете вы на свете или нет. Доганский пожал губами, прищурил свои безцветные глаза и претворил: -- В таком случае, зачем ты меня потащила в парк? -- Да затем только, чтобы сказать то, что я сейчас сказала, и еще прибавить, что для нас с вами самое лучшее держаться подальше, как держатся чужие люди. -- Что ты хочешь этим сказать?-- спросил Доганский, чувствуя, что начинает краснеть. -- Послушайте, Юрий Петрович, я не девочка и понимаю гораздо больше, чем вы думаете, поэтому "чужих" и "своих" людей вы можете понять в настоящем значении этих слов, то-есть поскольку они относятся лично к нам с вами. -- Ты не хочешь понять одного только, Julie, что мне, может-быть, слишком бывает тяжело, а теперь в особенности... -- Кто же в этом виноват? Вам тяжело, по крайней мере, за ваши же собственныя глупости, а, может-быть, есть люди, которым приходится это "тяжело" за чужия глупости... -- Да... Ты в этом случае права. Но зачем было повторять эти чужия глупости?.. Julie, я с тобой говорю, как с взрослою девушкой... как с "женщиной", наконец. Бледное лицо Юленьки вспыхнуло, а потом помертвело опять, и она судорожно схватилась обеими руками за перила, чтобы не вскрикнуть. На ея мертвом, страшном лице живы были одни глаза, смотревшие из-под опущенных век светившимся взглядом. -- Послушайте, Юрий Петрович, какое вы имеете право все это мне говорить?-- спросила наконец Юленька после долгой паузы. -- Ты еще раз права, Julie: мне это следовало высказать тебе немного раньше... Я должен был тебе высказать... Но я не желаю тебя ни в чем обвинять, то-есть я не могу обвинять. -- Меня... обвинять?!..-- Юленька захохотала нехорошим нервным смехом.-- И это говорите вы... вы... Я, кажется, немного потеряла... Счастье быть дочерью двух отцов еще не особенно завидно... Я развязываю тот роковой узел, которым вы были все связаны: вам возвращаю жену... maman утешится тем, что чрез меня может отмстить Сусанне... Сусанна избавится от человека, который слишком тяготил ее... Наконец, я получаю определенное общественное положение, немножко нелегальное, но пользующееся громадными льготами и преимуществами. Тем, что вы сделали из Сусанны, я никогда не буду, и никто не может меня заставить этим сделаться... и еще, наконец, получаю блестящую возможность разсчитаться с вами за все то внимание, каким имела счастье пользоваться. Ну, теперь вы довольны? -- Да... даже слишком доволен,-- бормотал Доганский, крутя свою голову, точно его облили кипятком. -- И отлично... Теперь нам остается только возвратиться к maman,-- проговорила Юленька усталым голосом.-- Юрий Петрович, дайте же вашу руку, а то я полечу с горы кувырком... Maman нас ждет наверное... Доганский машинально подал свою руку, и они осторожно начали спускаться с горы мимо глубокаго оврага, усаженнаго рядами теперь почти совсем обнаженных сиреней; под ногами шелестели высохшие осенью листья, которые как-то порывисто перебирал набегавший легкий ветерок, точно он напрасно отыскивал между ними что-то такое дорогое и забытое, как мы роемся иногда в ящике со старыми письмами. В одном месте Юленька заметила топорщившиеся из сухой осенней травы какие-то желтенькие цветочки и попросила своего кавалера сорвать их. -- Это на память...-- разсмеялась она, принимая из рук Доганскаго небольшой букет из желтых цветочков, ронявших свои лепестки при каждом неосторожном движении. Доганский молчал всю дорогу и только чувствовал, как у него тяжело кружится голова. -- Послушайте, Юрий Петрович!-- заговорила Юленька, когда они уже выходили из парка.-- Я вас должна предупредить: эта дама, которая приехала к maman при вас, знает решительно все и теперь явилась сюда с специальною целью разяснить это все maman... Конечно, будет тяжелая семейная сцена, и вам лучше всего пройти прямо на вокзал, а я что-нибудь скажу подходящее. -- Благодарю вас... Я еще понимаю, Julie, ненависть, но никак не великодушие, котораго ни от кого еще не принимал. Итак, мы разстаемся врагами? -- Гораздо хуже, Юрий Петрович, чем врагами. Подходя к даче, он принял самый беззаботный вид, с каким являются люди после хорошей прогулки. Калерия Ипполитовна и Зинаида Тихоновна сидели попрежнему на крылечке и, очевидно, поджидали их возвращения. Юленька легко взбежала на крылечко и, подавая матери принесенный желтенький букетик, проговорила: -- Это, maman, тебе Юрий Петрович презентует... на память. Калерия Ипполитовна дрогнувшею рукой взяла букет, поднесла машинально его к носу и проговорила точно про себя: -- Желтые цветы -- говорят -- ядовиты... -- Нет, maman они ядовиты только весной и летом, а осенью теряют всякий яд. "Вот так девка, настоящая сорви-головушка",-- думала Зинаида Тихоновна, наблюдая, как Юленька "резала" матери. Несмотря на все усилия Доганскаго, разговор как-то совсем не вязялся, и получались самыя глупейшия паузы, как у актеров, которые перепутали реплики. Общее неловкое положение разрешилось совершенно неожиданно: приехал Симон Денисыч. В другое время на него не обратили бы и внимания, а теперь встретили с распростертыми обятиями, как избавителя; ему улыбались, внимательно слушали его безконечные разсказы, старались ему угодить. Это общее внимание растрогало Симона Денисыча, и он никогда не был, кажется, так счастлив, как сегодня, и несколько раз повторял: -- Господа, что же это вы?.. Говорите же вы что-нибудь? Отведя Доганскаго в сторону, Симон Денисыч проговорил ему шопотом: -- Я сегодня просто безсовестно счастлив... Вот что значит семейный очаг, свой угол!

VIII.

Поведение Инны и Юленьки обратило на себя общее внимание. Как бывает в таких обстоятельствах, всего ближе к сердцу приняли это "семейное несчастие" именно те люди, которым, кажется, всего меньше было дела до этих двух семей. Особенно досталось Мостовым, фамилия которых еще раз начала циркулировать в среде петроградских знакомых с необыкновенною быстротой. Густомесовы, Берестовские, Даниловы, квасовские "короли в изгнании",-- все поднялись на ноги. Эти "расхоложенные" и изувеченные столичною жизнью люди сочли своим долгом возстать за попранную нравственность и, конечно, пожалеть Калерию Ипполитовну: "Бедная Калерия Ипполитовна... это такая редкая мать, это, можно сказать, страдалица, и вдруг единственная дочь... как это вам понравится?" Нашлись охотницы, которыя непременно желали на месте проверить невероятное событие, но это похвальное усердие кончилось ничем: ни maman Анна Григорьевна ни Калерия Ипполитовна не принимали под предлогом болезни. -- Да, чорт возьми... изволь после этого воспитывать дочерей,-- говорили благочестивые отцы семейств, пожимая плечами.-- Это чорт знает, что такое! Калерия Ипполитовна сделалась больна не на шутку и пролежала в постели целую неделю, причем допускала к себе только одну Зинаиду Тихоновну, незаметно сделавшуюся ея наперсницей и поверенной всяких тайн. Всего сильнее боялись, чтобы печальное известие не убило maman Анну Григорьевну; Доганский сам вызвался подготовить ее и после необходимой в таких случах околесной в самых осторожных дипломатических выражениях передал суть дела. Старушка не плакала и не упала в обморок, а только сухо засмеялась. -- Вот чего я уж никак не ожидала от Julie... да, никак не ожидала!-- несколько раз повторила она, делая ручкой энергичный жест.-- Конечно, Теплоухов страшно богат, но ведь Julie девушка... Я еще понимаю, если замужняя женщина, имеющая определенное общественное положение, позволит себе, но девушка и с таким твердым закалом характера... Это, наконец, смешно... Странный смех Анны Григорьевны навел даже Доганскаго на сомнение: "Уж не тронулась ли старушенция?" -- несколько раз подумал он, наблюдая Анну Григорьевну. -- Брак для девушки все, потому что только он дает девушке истинную свободу,-- философствовала Анна Григорьевна.-- Поэтому свет все извиняет замужней женщине. Это -- закон природы. Ах, да... дорого я дала бы за то, чтобы посмотреть, как теперь встретится Julie с Сусанной? Анна Григорьевна разсыпалась своим мелким ядовитым смешком, оторый покоробил даже Доганскаго. -- Женщины настолько бывают благоразумны в таких случаях, что умеют обходить подобныя встречи,-- проговорил он. -- Да, пожалуй... А твое положение, милый мой (Анна Григорьевна говорила Доганскому "ты") -- не из красивых, по крайней мере, я не желала бы быть на твоем месге. Хи-хи... Ты бываешь, конечно, у Julie? -- Да... иногда. -- Как же она тебя встречает? -- Как всегда, она меня ненавидит. -- А Сусанна? -- Послушайте, Анпа Григорьевна, я привык уважать вас, как умную женщину, и могу только удивляться, что вам доставляет удовольствие мучить меня, именно мучить -- булавочными уколами. -- Ага... я тоже уважаю тебя, Юрий, как умнаго человека. Однако ты должен сказать мне, правда ли, что мой великий человек вплотную ухаживает за твоею Сусанной? Великим человеком Анна Григорьевна называла Романа. -- Да, правда,-- грубо ответил Доганский. -- Да ты, милый мой, напрасно сердишься на меня... У вас такия дела делаются нынче, что я решительно отказываюсь понимать и сознаю только одно, что мне пора умирать. Кажется, ждать больше нечего... У Доганскаго всегда было много всякой работы на руках, но теперь у него голоса шла кругом: сезд соревнователей кончился скандалом, т.-е. отпадением Нилушки; Теплоухов прекратил свои визиты к Сусанне, хотя Доганский продолжал оставаться его поверенным; наконец, Сусанна делала целый ряд глупостей из-за мальчишки Зоста. Положение Доганскаго в обществе заметно пошатнулось, хотя он еще и сам боялся в этом сознаться. Юленька откровенно обяснила ему, что постарается свести с ним старые счеты. А тут еще Богомолов, который забрал большую силу и задался целью непременно оттереть Доганскаго. Словом, тучи надвигались разом со всех сторон, но Доганский боялся не их, а того, что у него там, внутри, являлись тяжелая пустота и апатия, не было энергии, не было прежней самоуверенности. Виновница всех этих передряг и волнений преспокойнейшим образом устроилась на Литейной, где у ней была великолепная квартира в десять комнат. Как в обстановке всей квартиры, так и в составе новых знакомых отлично сказалось все то, чем была Юленька. Начать с того, что Юленька совсем не желала создавать себе никакой обстановки и относилась равнодушно ко всевозможным затеям подобнаго рода. Больше всего Юленька была занята своею конюшней и нарядами. Последнее удивило всех знакомых, но, как оказалось, Юленька любила и умела рядиться. Держала себя она спокойно, как всегда, с легким оттенком сарказма, с которым относилась одинаково ко всем, не исключая и себя. Теплоухов живмя жил в ея квартире, хотя не изменил ни на волос своей манере держаться молчком в сторонке, точно какой приживальщик из дальних родственников. Из прежних знакомых у Юленьки чаще других бывали onсle и Доганский, или "старички", как их называла хозяйка. Теплоухов был доволен и, кажется, счастлив, потому что спокойствие его души решительно ничем не было нарушено: Julie всегда была такая ровная и невозмутимая, так что Теплоухов мог разсчитывать на самое прочное и безоблачное счастье, какое только может дать женщина. Конечно, у Julie были и свои слабости, которыя Теплоухов старался предупредить с изысканною вежливостью. На ея четвергах стали появляться сомнительныя знаменитости дня. Но в глазах Julie было достаточно уже и такой известности, потому что она сама больше всего жаждала быть именно замеченной во что бы то ни стало: пусть говорят о ней самой, о ея конюшне, о нарядах, о четвергах,-- все равно, только бы выделиться из остальной безличной массы. Onde за последнее время сильно постарел и осунулся, хотя старался держаться бодро и попрежнему закидывал свою голову назад. Через него Julie получала известия о своих, т.-е. о матери и о бабушке, хотя от oncl'я в таких случаях трудно было добиться толку. -- Видел maman?-- спрашивала несколько раз Julie. -- Видел,-- отвечал oncle. -- Ну, что же она? -- Ничего... все с нервами своими возится. -- Нервы... Удивительныя женщины! У них на всякий случай в жизни найдется соответствующий нерв. Ну, а у Сусанны давно ли ты был? -- Кажется, третьяго дня... нет, вчера. -- И сегодня, вероятно, туда же потащишься? -- И не знаю... право... Какие ты странные вопросы задаешь! -- Очень просто; я завидую и ревную Сусанну. Ах, если бы я была так же красива, как она! Это несправедливо, что однем женщинам природа дает все, а других выпускает какими-то сиротами. Какие глаза у Сусанны: так в душу и смотрят. А когда она разсердится, раздует ноздри, глаза сделаются темные и даже засветятся, как у кошки. Вот это женщина! Знаешь что? Мать должна быть мне благодарна, потому что через меня Сусанна потеряла все, следовательно наше фамильное оскорбление отомщено. -- Калерия и сама говорила это же. -- Ну, вот и отлично. Значит, у нас с ней есть еще надежда когда-нибудь опять сойтись. Я, по крайней мере, думаю так. Я ведь не сержусь на maman, что Юрий Петрович считает меня своею дочерью; пусть, для него же хуже. Ну да это все вздор, ты разскажи лучше, что обо мне говорят в городе. -- Когда ты была в театре, всем бросилось в глаза твое новое колье из сапфиров. Даже Андрей Евгеньич спрашивал меня, с кем я сидел в ложе. Барон Шебек желал с тобой познакомиться! -- И только? -- Чего же еще тебе? Тебя заметили, о тебе говорят... кажется, достаточно. Брикабрак твои костюмы расписывает в "Искорках". -- Да, но ведь он гораздо больше пишет о последней актрисе. Вот счастливыя женщины, которыя могут быть постоянно на глазах у публики и заставлять говорить о величине своих ног, как о важном европейском событии. Oncle всегда с удивлением слушал Julie и делал какое-то глупое птичье лицо, как глухонемой. Это всегда сердило Julie, но oncle был решительно безнадежен и только моргал глазами. -- Ну, довольно, теперь отправляйтесь дежурить к Сусанне,-- выпроваживала его Julie, когда он ей надоедал.-- Все мужчины любят помогать друг другу нести тяжелое бремя семейнаго счастья... а Юрий Петрович, кажется, особенно нуждается в вашем дружеском участии! С Теплоуховым Julie держалась совершенно по-своему, ни в чем не повторяя других женщин. Этого богача, изучившаго женщин всевозможных национальностей, трудно было удивить чем-нибудь новым, еще неиспытанным им, но ни в ком Теплоухов не находил еще такого нетронутаго запаса сил, как в Julie, начиная с того, что Julie совсем не знала, что такое скука, и была так же заразительно весела с глазу на глаз с ним, Теплоуховым, как в самой веселой компании. Из удовольствий Julie всему предпочитала цирк. Обыкновенно Julie отправлялась туда с Теплоуховым и с oncl'ем, но Теплоухов должен был брать себе кресло, потому что Julie никогда не позволяла ему сидеть в ея ложе, как и в театре. Он иногда появлялся только в антрактах, но и это всегда бесило Julie. Раз, когда Julie сидела таким образом в цирке, она увидала Сусанну, которая сидела вместе с Романом и Чарльзом Зостом и, как кажется, чувствовала себя очень весело. -- Сейчас же едем домой,-- проговорила Julie, вспыхнув до ушей. Oncle только пожал плечами и покорно побрел за капризничавшею внучкой: ему столько приходилось всегда выносить от женщин, что добрый старик давно перестал удивляться. Вернувшись домой, Julie разыграла довольно горячую сцену, причем досталось и oncl'ю и Теплоухову, так что бедные старики не знали, куда им деваться. Это была первая вспышка у этого импровизованнаго семейнаго очага. -- Я от вас требую, m-r Теплоухов, чтобы вы завтра же уволили Доганскаго от занимаемой им должности,-- энергично требовала Julie и даже топнула ногой.-- Понимаете!? -- Да... конечно, понимаю...-- лепетал га-r Теплоухов, сильно взволнованный неожиданно разыгравшеюся сценой.--Только нельзя же это вдруг... Доганский ведет все дела... у него все на руках... -- А если я этого хочу?-- заявляла Julie. -- Но ты подумай, к чему все это поведет. -- Я ничего не хочу думать, я требую... -- Julie, это только каприз с твоей стороны... а Доганский мне нужен. -- Каприз? Отлично... Так и будем знать. Когда от вас Сусанна требовала удаления Симона Денисыча с заводов, вы его вышвырнули на улицу, а для меня не можете пожертвовать Доганским. Разыгралась настоящая буря, закончившаяся тем, что Julie заперлась у себя в спальне. Теплоухов был совсем разстроен, так что oncle должен был проводить его до самаго дома. Но на утро Julie одумалась и, когда oucle явился к ней в качестве парламентера, она обявила ему: -- Передайте m-r Теплоухову, что у меня вчера голова болела, и я больше ничего не требую от него. Среди вереницы новых знакомых самыми близкими к Julie была чета Мансуровых. Илья Ильич являлся всегда вместе с Инной и сделался в квартире Julie своим человеком. Ех-заводчик совсем подчинялся своей юной сожительнице и покорно следовал за ней всюду, как тень. Когда никого не было посторонних, Теплоухов, Мансуров, Инна и Julie играли в винт и чувствовали себя необыкновенно хорошо.

I.

Покатиловская газета шла попрежнему хорошо, и круг читателей все расширялся. Год шел за годом, события чередовались, но улица, выражением которой служило "Северное Сияние", оставалась та же. Она требовала только одного: новостей и новостей. Конечно, эта улица не имела никаких политических убеждений и была совершенно индифферентна по части общественных интересов, но ей нужно было убить время, и покатиловская газета доставляла все средства к этому. Просматривая сырые корректурные листы, Покатилов часто не мог удержаться от смеха над ловко закругленными фразами своих сотрудников. Сам Покатилов редко брался за перо и то для того только, чтоб его не забыли: репутация и на улице составляла известный капитал. Жил Покатилов на прежней квартире, хотя больше уже не мечтал ни о какой обстановке: все шло, как попало или как хотела старая Улитушка. -- Жениться бы надо, Роман Ипполитыч,-- говорила старуха при всяком удобном случае.-- Что так-то задарма мыкаться?.. На генеральской бы дочери женился. -- Подымай выше, женюсь да княжне. -- Что же? Всякия и княжны бывают. Другая только будто одно название, что княжна... Будет около чужих-то жен хороводиться, Роман Ипполитыч, потешился, а потом и честь пора знать. Тоже и годки твои не малые подходят, золотое-то времечко как раз укатится... Покружится человек, поскачет, а потом и повернет на свое гнездо. Так от Бога поставлено. Дождешься вот собачьей старости, так тогда разве какая мещаночка пойдет за тебя. -- Ничего, нянька, как-нибудь устроимся. -- Это все от той бухарской змеи,-- вздыхала про себя горевавшая старушка.-- Кругом окрутила парня. Этакое приворотное зелье издастся же... Да и не одного окрутила, а всех. Ох-хо-хо!.. согрешили попы за наши грехи! Свободное время Покатилов обыкновенно проводил у Доганских, где, в виду грозившаго разрыва с Теплоуховым, царило лихорадочное оживление. В кабинете Доганскаго появлялись все новыя лица, частью дельцы, частью просто люди с громкими аристократическими фамилиями. Строились блестящие проекты, составлялись планы, сметы и соображения, велись горячие дебаты и замышлялись ходатайства по всевозможным инстанциям -- кавказская нефть, донецкий каменный уголь, сибирское железо, кокандские хлопчатники, хлебные элеваторы, табачныя плантации,-- ничего, кажется, не было упущено из вида. Из старых знакомых Богомолов не показывался совсем, oncle завертывал очень редко; оставались неизменными только двое: Нилушка и Покатилов. Чарльз Зост то бывал часто, то исчезал. Сусанна теперь была в полном расцвете красоты. Покатилов видел ее в течение пяти лет чуть не ежедневно и находил в ней постоянно что-нибудь новое, что с такою мучительною болью заставляло биться его сердце. -- Если вы когда-нибудь выгоните меня,-- часто говорил ей Покатилов,-- я уйду на улицу и буду сидеть где-нибудь на тумбе против вашей квартиры. Она улыбалась и говорила: -- У вас есть настойчивость, Покатилов, но жаль, что вы так неудачно распоряжаетесь собой... Ведь пять лет скоро, как мы знакомы, и вы все еще не можете образумиться. -- Не могу. -- Пустяки!... Человек должен стоять выше своих слабостей, как вы сами говорите. -- Да, да... Совершенно верно. Искусство управлять собой -- самое трудное; это азбучная истина. Она опять задумчиво улыбнулась. -- Бэтси любит вас, вы -- меня, я -- Чарльза, Калерия Ипполитовна любила Юрия,-- говорила Сусанна, глядя куда-то в сторону.-- И все одинаково несчастны, кроме тех, кто, как Julie, никого не любит... Нет, решительно всякая любовь есть несчастие и величайшее зло. Любил ли Покатилов Сусанну, он, пожалуй, затруднился бы теперь и сам сказать, потому что его теперь увлекал уже самый процесс достижения цели. Да, он шел к ней, потому что незаметно, шаг за шагом производил свои завоевания в обстановке тех комнат, где жила Сусанна, в ея костюмах, в привычках; даже в мыслях он чувствовал свое влияние. Самая трудность работы увлекала его, и он торжествовал, когда Сусанна начинала даже говорить его, покатиловскими фразами и в том же тоне. -- Послушайте, Покатилов, кто из нас здесь хозяин: вы или я?-- спросил однажды Доганский, прищуривая глаза. -- Должно-быть, вы, Юрий Петрович. -- Я?.. Ага... Это хорошо. Знаете, я начинаю себя чувствовать каким-то гостем в собственной своей квартире, потому что здесь всем распоряжаетесь вы, другими словами, Сусанна делает все по-вашему. Впрочем, мы, кажется, понимаем друг друга... Они церемонно раскланялись и разошлись. Эта глупая сцена, однако, заставила Покатилова задуматься, точно он сделал открытие, что на свете существует еще муж Сусанны, а не просто Юрий Петрович Доганский, милый и непроницаемый человек. В самом деле, что это за человек, этот Доганский, котораго Покатилов видит в течение пяти лет чуть не каждый день? Покатилову припомнился случай, когда он в полутьме сумерек сидел в будуаре Сусанны на голубом шелковом диванчике; она сидела рядом с ним и тихо смеялась над его болтовней. Да, она хорошо умела смеяться, как смеются дети, когда их пугают козой. В этот момент в дверях точно из земли выросла долговязая фигура Доганскаго, постояла одно мгновение и безмолвию скрылась. Сусанна притихла. На этом все дело и кончилось. В другой раз Доганский вошел в комнату как раз в тот момент, когда Покатилов с взволнованным лицом крепко сжимал руки Сусанны, но непроницаемый человек сделал только вид, что ничего не заметил, и прошагал дальше. Покатилов чувствовал, что если кого он в состоянии убить, так это именно Доганскаго. Отношения к Чарльзу Зосту у Сусанны принимали самый острый характер; он не показывался иногда по месяцу, но потом опять возвращался. Сусанна казалась то совсем равнодушной к нему, то плакала, жаловалась, капризничала и непременно делала какия-нибудь неприятности Покатилову. -- Сюзи сердится, значит, вы кругом виноваты,-- обяснял Доганский.-- А где мой друг Чарли? Я соскучился о нем. Все это было слишком глупо, и Покатилов начинал чувствовать, что он сходит с ума. Являлось какое-то глухое отвращение ко всему. Когда делалось особенно скучно, он, по старой привычке, исчезал на несколько дней и скитался по разным вертепам. Эти скитанья на время отрезвляли Покатилова, возвращая ему чувство действительности, то сознание равновесия душевных сил, которое теперь колебалось в нем. А главное, в нем затихала сосавшая его неотступно глухая тоска. Жизнь -- сплошная глупость; значит, не стоит безпокоиться. Собственно нет никаких действительных интересов, нет ничего серьезнаго, кроме вечно одних и тех же хороших слов, которыми большинство людей самым добросовестным образом обманывает самих себя. Одна улица была права, потому что во всех положениях оставалась сама собой и захватывала все шире и шире круг действия. Да, она проникла давно в раззолоченные салоны неизвестно откуда выплывавших миллионеров, в старые барские дома. И, прежде всего, она, эта улица, заражала все самое выдающееся, талантливое, красивое, отзывчатое. Стоило ли жить, когда глаз везде открывал таившуюся заразу и душа проникалась безнадежным скептицизмом? Возвращаясь однажды из такого путешествия в свою "кумирню", Покатилов нашел дверь не запертой на ключ, как обыкновенно, а в передней дремавшую Улитушку, которая только замахала руками. В кабинете у письменнаго стола, положив голову на руки, сидела Сусанна. -- Сусанна Антоновна!-- тихо вскрикнул Покатилов, не веря собственным глазам. -- Я знала, что вы придете...-- тихо ответила Доганская, протягивая руку. Было часов десять вечера, и в кабинете горела всего одна свечка. Сусанна сидела в коротенькой собольей шубке и в меховой шапочке. Лицо у нея было спокойное, и только глаза странно блуждали. -- Я ведь давно здесь сижу,-- продолжала она.-- Мне очень нравится ваш кабинет... то-есть, наоборот, совсем не нравится. Покатилов с каким-то благоговением поцеловал протянутую холодную руку. Он понимал, что она залетела в его квартиру, как ласточка, загнанная бурей, и ему хотелось согреть эту головку собственным дыханием. -- Мне было тяжело, и я, право, не помню, как попала сюда,-- смеялась Сусанна, оглядывая комнату.-- Какой, однако, у вас безпорядок... Это нехорошо! Послушайте, где это вы пропадали? Он засмеялся и ничего не ответил. Ему сделалось вдруг так легко и хорошо. Эти мертвыя стены слышали ея голос, она дышала этим воздухом, ея руки касались письменнаго стола, чего же больше и лучше? Потом он сидел у ея ног и разсказывал все, что видел, что думал и что чувствовал. Она понимала его, но какая-то упорная мысль пряталась в сморщенном лбе и не хотела уйти. -- Вы еще придете сюда,-- бормотал Покатилов,-- только с другими мыслями. Да, я счастлив вашим присутствием... я вижу всю вашу душу... И вы знаете, что мне ничего не нужно и что здесь вы безопаснее, чем в своей собственной комнате. Да вы теперь и сами никого и ничего не боитесь. Она быстро вскочила с места и посмотрела на него большими испуганными глазами, а побелевшия губы шептали: -- Вы... вы знаете... нет, "этого" никто не мог знать... Вы ошибаетесь!.. -- Хорошо... об этом после, а теперь я вас провожу домой, Сусанна Антоновна. Доганская повиновалась звуку его голоса и, когда уходила из комнаты, незаметно сунула на стол маленький револьвер. Он поймал это движение и улыбнулся.

II.

Бэтси попрежнему жила в своих номерах на Моховой и попрежнему работала над переводами для "Севернаго Сияния". Острый период своего горя она уже пережила и теперь относилась к Покатилову почти равнодушно, хотя его редкие визиты стоили ей каждый раз тяжелой душевной борьбы. Попрежнему на Моховую ходили "газетные старички", чтобы отдохнуть здесь от понесенных забот и треволнений. С старческою болтливостью они разсказывали все, что накипало на душе, особенно по части своих литературных дел. Симон Денисыч заметно постарел и опустился, хотя ни одним словом не выдавал своего семейнаго горя. Этот стоицизм очень нравился капитану, который любил пускаться в разныя туманныя аллегории на нравственныя темы. Однажды, когда Бэтси после одного из покатиловских визитов чувствовала себя особенно скверно, к ней заявился oncle Николай Григорьевич. -- Узнаёте?-- спрашивал он, грузно входя в маленькую гостиную Бэтси. -- Извините, ах, да, теперь я узнала! Как вы, однако, изменились, Николай Григорьевич... уж не больны ли вы? Oncle действительно сильно опустился за последнее время и часто говорил, что ему скоро пора ликвидировать свои дела; он заметно начал горбиться и потерял военную выправку, но одевался попрежнему с маленькою небрежностью. Прием Бэтси заставил oncl'я печально улыбнуться. -- Мои шестьдесят лет стоят сами по себе хорошей болезни,-- ответил он с улыбкой.-- Говоря правду, я действительно болен: душа болит... Вот что, голубушка Лизавета Ивановна, гоните вы меня прямо в шею, ежели я вам мешаю; я ведь так, ни зачем прибрел. Просто хотелось отдохнуть в вашей келье... Знаете, есть такие медведи, которые во-время не залягут в берлогу и бродят по лесу зимой; их зовут "шатунами". Ну, и люди есть "шатуны", а из них первый -- ваш покорнейший слуга. Только медведи-шатуны отличаются превеликою злостью, а я -- добрый человек. Послушайте, что же вы, в самом-то деле, церемонитесь со мной? Эйн-цвэй-дрэй -- и я исчезаю... -- Нет, зачем же, я совсем не гоню вас, а, напротив, рада... -- Вот это не хорошо, Лизавета Ивановна, что вы до сих пор врать не научились: сказали против совести и сейчас покраснели... А это к вам очень идет. Вот и книжечка там у вас, и тетрадочки... Послушайте, возьмите меня в число своих учеников. Я когда-то порядочно знал по-английски, а теперь начинаю забывать... Oncle вообще обладал способностью располагаться в чужих квартирах, как у себя дома, а в келье Бэтси он чувствовал себя особенно хорошо и без всяких церемоний попросил чего-нибудь поесть. Такое поведение сначала произвело неприятное впечатление на немножко чопорную англичанку, но oncle просто подавил ее своим безграничным добродушием и какою-то особенною, старческою грустью; он разсказывал ей такие смешные анекдоты и любовался, как Бэтси напрасно удерживалась, чтобы не расхохотаться в присутствии полузнакомаго человека. Для перваго раза они чуть даже не поссорились: oncle сказал несколько своих обыкновенных комплиментов, которые неизменно повторял всем знакомым дамам, и Бэтси огорчилась не на шутку. Это уж окончательно развеселило хандрившаго старика, и келья Бэтси огласилась его раскатистым, громогласным хохотом. -- Женщина, которая не выносит комплиментов -- величайшая редкость,-- заявил oncle, вытирая слезы.--Это уж ни на что не похоже!.. Все женщины требуют, чтобы мы их обманывали на каждом шагу... ха-ха!.. Знаете ли вы, Лизавета Ивановна, что такое комплимент? Это -- ходячая монета, которая открывает нам доступ одинаково ко всем женщинам а вы обижаетесь. -- Я думаю, Николай Григорьевич, что мы в этом случае никогда не поймем друг друга; -- Радуюсь за вас, хотя и не имел дурного умысла, когда машинально повторил несколько общепринятых глупостей. Что же вы не гоните меня? К вам очень идет, когда вы сердитесь. -- Послушайте, я действительно начинаю думать, что вам лучше уйти. -- Вот как! Нет, я не уйду, Лизавета Ивановна, пока вы меня не простите. Oncle окончательно вошел в обстановку Бэтси, как самый близкий человек. Сначала Бэтси это было неприятно, а потом она начала бояться oncl'я, подозревая его в каких-то дурных замыслах. Для нея ясно было только одно, именно, что прежний порядок ея жизни нарушался в самых своих основаниях, и она даже не находила средств бороться с наступающим неприятелем, быстро завладевшим всею территорией. Конечно, и раньше у нея постоянно бывали капитан и Симон Денисыч, которых она про себя называла "газетными старичками", но они держали себя всегда в известных границах вежливости и не позволяли ни малейшей выходки, на какую имеют право совсем близкие люди: старцы были вежливы, внимательны, откровенны до известной степени, и только. А этот oncle с перваго раза начал величать Бэтси голубушкой. Оставалось только для довершения скандала газетным старичкам встретиться с oncl'ем у Бэтси носом к носу, что и не замедлило произойти, когда однажды oncle самым безсовестным образом напросился пить кофе. Бэтси только-что принялась за необходимыя приготовления к этой церемонии, как в коридоре послышались знакомые шаги, и в передней показался капитан. Бэтси, проклиная безсовестнаго oncl'я, принуждена была познакомить своих гостей и чуть не сгорела от стыда. -- Очень приятно, очень приятно,-- добродушно басил oncle, крепко пожимая руки журналиста.-- Мы немножко знакомы... Капитан, вы не желаете ли кофе? Голубушка Лизавета Ивановна, соблаговолите уж нам, старикам, покрепче. Опять "голубушка"! Бэтси возненавидела это проклятое слово, которое когда-то так любила. Капитан в это время многознаменательно закрутил свой белый ус и уперся глазами в угол. От Бэтси не ускользнуло это движение глубокаго удивления, и она почувствовала себя глубоко несчастной. Впрочем, кофе прошел самым веселым образом, потому что oncle болтал за четверых, и капитан перестал дергать себя за усы. Однако, когда гости удалились и Бэтси осталась одна, раздумавшись, она горько поплакала, хорошенько сама не зная, о чем. Ужо в следующий раз она непременно выгонит этого безсовестнаго человека вон, потому что это, наконец, невозможно, решительно невозможно. Еще смеет называть голубушкой, отвратительный человек!

III.

Поступок Юленьки совсем обезкуражил Калерию Ипполитовну. Все предшествовавшия неудачи носили временный характер, и зло было поправимо, но настоящее горе являлось безысходным. Как это могло случиться? Конечно, Юленька была немножко эксцентричная девушка, это -- правда, но, вместе с тем, это такая холодная и расчетливая натура, вылитая grande mere Анна Григорьевна. И вдруг... Калерии Ипполитовне начинало казаться, что ея собственныя дела совсем-было поправились и Симону Денисычу уже обещали отличное место на уральских заводах, как случай с Юленькой разрушил все. Да, теперь ей никуда носа нельзя было показать. Заметим кстати, что никакого места Симону Денисычу не "выходило", как говорила Улитушка, а все это являлось только плодом разстроеннаго воображения, той idee fixe, которой жили все "короли в изгнании", ждавшие непременно "места". Дальше, так как по логике Калерии Ипполитовны, а с ней вместе известнаго большинства, в каждом деле непременно должен быть личный виновник, то она, прежде всего, и принялась разрабатывать эту благодарную тему. Юленька была молода и неопытна, следовательно должна быть та рука, которая толкнула ее в пропасть. Сначала Калерия Ипполитовна обвиняла во всем Бэтси, которая могла иметь дурное влияние на Юленьку уже своею личной безпорядочною жизнью, потом эта несчастная встреча с Сусанной и, наконец, этот пример с вертушкой Инной,--все виноватые были на-лицо. Калерия Ипполитовна горько плакала, представляя себе дочь жертвой, да, именно несчастною жертвой, выкупившей своим позором преступления других. Всякие хлопоты по личным делам были оставлены, потому что теперь не для кого было хлопотать. Калерия Ипполитовна окончательно заперлась в своих номерах и свободное время проводила в обществе Зинаиды Тихоновны, которая теперь в номере Мостовых сделалась своим человеком. Дамы коротали свое время обыкновенно за кофе с патентованным средством от мигрени и разставались с румянцем на щеках. "Короли в изгнании" знали давно, что Калерия Ипполитовна и Зинаида Тихоновна попивают, и удивлялись, как Симон Денисыч не прекратит подобнаго безобразия. Швейцар Артемий буквально торжествовал и нарочно стучал ногами, когда проходил мимо дверей московскаго номера. Знали об этом дворники дома, почтальон, лавочник, прачка, городовой, стоявший на углу, швейцар Григорий из номеров Баранцева и т. д. А героини этой молвы, по свойственной всем героиням разных происшествий близорукости, совсем не желали ничего ни видеть ни слышать и продолжали "упражняться в коньячках", как говорил штык-юнкер Падалко. Калерия Ипполитовна отводила душу с Зинаидой Тихоновной и откровенно разсказывала ей историю своих злоключений. Зинаида Тихоновна слушала с замиравшим сердцем, умилялась, качала головой и даже вытирала глаза платком. -- Зачтется это вам, Калерия Ипполитовна... все зачтется!-- говорила кронштадтская мещанская девица и сейчас же приводила массу самых неопровержимых фактов подобнаго зачета.-- Терпи час, а царствуй год. Настоящая вы мученица, Калерия Ипполитовна, ежели поглядеть в источности... А что касается Юлии Симоновны, так оно, конечно, материнское сердце, вчуже жаль, а тут своя кровь... да... И то сказать, бывают нехорошие случаи в мещанском звании, где девчонки вертятся без призора, а тут такия воспитанныя барышни... Нет, ума не приложу я, Калерия Ипполитовна!.. В сущности, из некоторых дипломатических соображений Зинаида Тихоновна не договаривала всего, что думала, потому что хотя, конечно, Калерия Ипполитовна совсем утихомирилась, а все-таки, неровен час, скажи ей, а она взбеленится. Бес болтливости, однако, так и подмывал мещанскую девицу, и роковое словечко много раз висело у нея на самом кончике языка, пока однажды она как-то нечаянно выболтала, наконец, все на чистоту. -- Гляжу я на вас, Калерия Ипполитовна, как это вы мучаетесь,-- брякнула Зинаида Тихоновна "в откровенность",-- и жаль мне вас, потому как совсем вы напрасно эту самую муку принимаете на себя... Это я относительно Юлии Симоновны... -- Что вы хотите этим сказать, Зинаида Тихоновна? Разговор происходил за кофе, и обе дамы были уже в настоящем градусе. Калерия Ипполитовна сидела на диване в довольно небрежной позе с разстегнутым воротом домашняго платья. Зинаида Тихоновна помещалась в кресле и потягивала кофе с коньяком, заложив ногу за ногу. -- Уж вы меня извините за мою простоту,-- тянула Зинаида Тихоновна, придвигаясь вместе с креслом к самому лицу своей собеседницы.-- Давно я хотела сказать вам, да все как-то не смела... Только единственно от сожаления к вам говорю, потому не могу видеть, как вы тоскуете да маетесь ежечасно. Конечно, я не ученый человек, Калерия Ипполитовна, а людей всяких, слава Богу, нагляделась-таки... да. Даже, можно сказать, через плепорцию нагляделась, тоже немало горя да стыда на свою голову приняла, ну, чужое-то горе и понимаешь по своей ноте. Теперь взять вас: конечно, убиваетесь вы, потому как единственная дочь и всякое прочее. Не то думали, как растили ее-то. Да... А только я вам, Калерия Ипполитовна, так скажу, что Юлия Симоновна весьма даже оправдать себя могут, потому как уж такое, значит, нынче время пришло, что все перемешалось, у кого какая честь. Только от своей глупой доброты говорю, Калерия Ипполитовна. Ну, а Юлия Симоновна умныя барышни, надо честь отдать, и сообразили по своему: что-де я дурой-то буду в девках сидеть да жениха ждать, возьму свою часть, и конец тому делу. Какие женихи по нынешнему времю, Калерия Ипполитовна? Знаем мы их: ежели богатый, так до зла-горя измотается с французинками, ну, а потом и женится на воспитанной да богатой девице, бедный, тот околачивается больше около чужих жен да около богатых вдов и тоже женится на богатой. Вот дело-то какое, а хорошия-то девушки сиди да посиди... Это как?.. Нашу княжну Инну взять, да мало ли их? Воспитанныя, красивыя, молодыя, а так, на мещанский манер ушли... Ну, Юлия Симоновна и сообразили: возьму свою часть с Теплоуховым, а потом все мое будет. Как Теплоухов умрет, за любого князя может выйти, да еще честь честью выйдет-то, а потом черкнет за границу или на Кавказ, и поминай как звали. Притом, Юлия Симоновна весьма ловкую механику подвели под эту самую Сусанну Антоновну... ей-Богу! Попрыгает-попрыгает Юрий-то Петрович, а без Теплоухова недалеко ускачет... да-с. Вы теперь и подумайте, Калерия Ипполитовна: может, Юлия-то Симоновна поумнее нас с вами дельце сделали, а что она не в законе, так это самое пустячное и нестоящее дело. Эти соображения произвели на Калерию Ипполитовну громадное впечатление. Сначала она обиделась, потом заплакала и кончила тем, что как-то вся опустилась. Мещанская логика проникла в глубину сердца и подняла там целый ворох дремавших житейских соображений. В самом деле, жизнь идет на выворот, и мораль давно потеряла всякое значение на базаре житейской суеты. Она, Калерия Ипполитовна, знает ведь давно по своему личному опыту все это и обвиняет дочь. Если все в жизни идет на выворот, что же делать и кого обвинять? Может-быть, действительно: Зинаида Тихоновна права, как ни тяжело с этим согласиться. С другой стороны, являлась подкупающая мысль: Юленька отмстила и Сусанне и Доганскому. Это тоже верно. Теперь оставалось только ждать, как эти ненавистные люди пройдут обязательныя ступени своего падения и кончат позором. Да, они должны этим кончить, в этом не может быть сомнения. Чем дальше думала Калерия Ипполитовна в этом направлении, тем больше соглашалась с Зинаидой Тихоновной относительно "своей части". Ее смущало теперь только то, как посмотрит Симон Денисыч на эти соображения, а бедный старик сильно горевал, и Калерии Ипполитовне было его жаль. Ей хотелось его утешить, ободрить, поднять духом. Сознание, что, в довершение всего, Симон Денисыч мучится за чужую дочь, которую считает своей, создавало для Калерии Ипполитовны целый ряд тайных мук, и она даже начинала думать о смерти. Нет такой тайны, которая рано или поздно не открылась бы, а тут все шансы для этого: Доганский продолжает преследовать Юленьку своими нежностями, Юленька уже давно знает все, maman, Улитушка... Не раз в голове Калерии Ипполитовны являлась дикая мысль разсказать все мужу и этим снять с своей души тяжелый камень, но к чему это могло повести? Мало ли темных дел сходит на нет только благодаря времени? Симон Денисыч скоро заметил на себе последствия такого душевнаго состояния жены. Она сделалась к нему необыкновенно внимательна, предупреждала все его желания и вообще совсем переменилась в обращении, так что Симону Денисычу делалось даже совестно: сама Леренька и вдруг ухаживает за ним. Раньше Калерия Ипполитовна делала все по-своему и никогда не советовалась с мужем, а теперь вступала в длинные переговоры с ним о каждой мелочи.-- "Как ты думаешь, Simon?.. По-твоему, не лучше ли так сделать?" Ободренный таким вниманием, Симон Денисыч советовался с женой относительно разных сомнительных случаев. Вообще начиналась совсем другая жизнь, удивлявшая обоих. В это время и Сусанна переживала самое тревожное время, потому что ея отношения к Чарльзу готовы были каждую минуту кончиться кризисом, и она в каком-то ужасе хваталась за все средства, чтобы удержать молодого человека хоть один лишний день. Но стоило им остаться одним, как сейчас же вспыхивала самая горячая сцена: Сусанна осыпала своего любимца градом упреков, а Чарльз или упорно отмалчивался, или начинал говорить дерзости. За последние два года из юноши Зост превратился в солиднаго молодого человека; вытянутое белое лицо было опушено золотистыми баками, небольшие усы сделали незаметным главный недостаток -- прикрыли короткую верхнюю губу, открывавшую великолепные, чисто-английские зубы, которыми Бэтси всегда так восхищалась. Зост теперь уже серьезно помогал отцу в его занятиях, хотя между ними существовало глухое и сдержанное недовольство, причиной котораго служили отношения Чарльза к Сусанне: упрямый старик всего один раз имел серьезный разговор с сыном по этому поводу, не имевший успеха; поэтому отец и сын, работая вместе, упорно отмалчивались. -- Эта женщина тебя погубит!-- говорил старик Зост.-- Но я тебе не дам ни гроша, и тогда посмотрим, как она тебя выпроводит в шею... Этого разбора женщины везде одинаковы. Но ожидания старика Зоста не сбылись: Чарльз никогда не требовал лишних денег, кроме жалованья, и работал основательно, хотя не оставлял своих визитов на Сергиевскую улицу. А между тем человек, которому отдавалась Сусанна с такою беззаветностью, давно не любил ее, и эта связь продолжалась только в силу привычки. -- Я сделала ошибку с первой нашей встречи,-- часто повторяла Сусанна ему в глаза.-- Нужно было скрывать свое чувство, нужно было обманывать на каждом шагу, унижать и тянуть душу, а я своими руками разбивала собственное счастье... Одним словом, я должна была поступать с тобой так же, как я держу себя со всеми другими. Все это Сусанна повторяла Чарльзу в глаза, хотя молодой человек с вполне организованным характером и оставался таким же равнодушным, точно разговор шел о ком-то постороннем. -- А!.. я понимаю вас!-- горячилась Сусанна.-- Вы жаждете разнообразия, как все другие... вам скучно со мной, потому что есть другия женщины, да? И вы ни одну из них не полюбите, потому что... потому что вы -- животное! Я ненавижу вас, Чарльз. -- К чему волноваться?-- отвечал в таких случаях выдержанный молодой человек.-- Необходимо всегда сохранять светлую голову, а в критических случаях в особенности. -- Ты просто глуп, милый мой! Когда Чарльз вставал, чтобы уйти, Сусанна принималась осыпать его самыми безумными ласками, чтобы удержать около себя хоть один лишний час.