Низенькая Тома, еле видная за путаницей настольных стеклянных трубочек, железных штативных стволов, остреньких узких носиков раздутых реторт и женственных бедер колб, начала опрос.

Внешкольно, а на самом деле вполне школьно, с оценками в журнал и в дневник, мы читали теккереевскую «Ярмарку тщеславия» — мучили ее с сентября месяца, читая и переводя вслух всего по три-четыре абзаца за раз. «Ярмарка» была у каждой: в сентябре Тома велела всему классу купить в книжном на Большом этот роман, до предела адаптированный, доведенный до размера мягкой тощей брошюрки, дешевенький (тем не менее деньги на него дома, помнится, выдали с большим бюджетным скрежетаньем). Роман оказался на редкость неинтересным, — оттого, наверное, что мы раз от разу забывали сюжет и характеры героев, упираясь в одни заданные абзацы, которые все они нудно и кропотливо переводили со словарем, выписывая новые слова, их транскрипцию и значение. Я же еще в октябре додумалась до хитрого финта, позволившего мне неплохо знать перевод нашей нищенски сокращенной «адапташки» всегда даже намного больше заданного. Но о финте — в свое время; благодаря ему я сейчас не боялась вызова к доске. К тому же, по послевоенному присловью отца, «два снаряда подряд в одну точку не ложатся», — а я ведь уже побывала этой точкой на трите.

Читать и переводить первый из сегодняшних абзацев Тома вызвала мою соседку Галку Повторёнок, второй— Инку. Пока они беспомощно выдавливали правильное англязное произношение, достигающееся, по словам Томы, представлением, «будто у тебя горячая картоушина воу рту», пока барахтались в переводе, по словечку складывая неуклюжие русские фразы и плывя одна к паре, другая к трешке, пока Лорка Бываева излечивала Томину «боуль» за нас наличием во рту пресловутой картошины и бойким, хотя тоже несклёпистым переводом, я, чтобы после уроков сильней укорить провинившуюся Инку, дописывала в тетради по трите главу «Под сенью эвкабабов». В ней я живописала королевскую охоту на ланей на планете Лиоле, куда моих героев перенесла их всесильная, безотказная фантастическая «Межпланка». Кавалькада, блистая оружием и жадно ожидаемыми Инкой драгоценностями дам-охотниц, еще неслась по эвкабабовой роще меж золотистыми телами дерев вслед четвероногим жертвам, когда особенно сытно пробасил звонок: конец уроков. Рвануть к раздевалке? Не тут-то было: Тома, как и предполагалось, оставила 9–I для «оубсуждения некоторых вопроусов». (Если кому кажется, что я чересчур выпячиваю Томин акцент, то я, и вправду, очень неточна, ибо далеко не все ее англязные звуки могу передать на письме. Не изобразить мне ни ее «т», звучавшего почти как «ч», ни ее «ж», заменявшегося английским «j».)

Задержка в какой-то мере меня устраивала: я еще не описала всех красот охотничьего костюма королевской фаворитки Элен. Но меня отвлек от описания низкий, урчащий голос Томы:

— Ваша успеваемость, гёлз, очень и очень оугорчает меня в последнее время. Оугорчительнее всего, что столь неуспевающий клэсс собирается оутправиться на вечер танцев, который, как вам всем, ов коз, известно, соустоится в нашей школе завтра.

Ов коз, конечно, нам ли не знать о завтрашнем вечере! Мы достаточно долго его ждали, педсовет все тянул да тянул волынку. Наши девятые и десятые уже по нескольку раз побывали на танцах и в 51-й, и в 53-й мужских школах, требовалось пригласить мальчиков ответно— деваться некуда. Мы четко представляли себе педсовет, вынесший вынужденное решение о вечере: нацеленный на опасность клюв МАХи, бессильно разведенные пухленькие ручки Томы, зубовскую безнадежно-снисходительную усмешку, — и словно слышали их пугливые недомолвки по поводу запуска толпы мужского пола в наш женский монастырь.

— Поднимите руки, гёлз, кто решил оубязательно быть на вечере?

Смело вскинули руки Пожар, все ОДЧП, Жанка Файн и другие сильные, за ними, уже не так решительно, — середнячки, в том числе моя Инка, и, наконец, боязливо, зыбко вздели зябкие ладошки балластные. Подняла руку и я: к вечеру готовилась ведь с прошлого лета, однажды после Инкиных рассказов о танцах жгуче удручившись своим неумёшеством и с тех пор стараясь почаще тренироваться под руководством Инки и ее квартирной соседки, нашей ровесницы, Ритки (Маргошки) Вешенковой.

— Райт, — сказала Тома, оглядывая руки, — как я и поулагала, много слабых учениц. Так… Блиноува… Иванкоувич… Плешкоу-ва… — уот как, мы даже танцуем?.. Жижикоува… Жижикова! Оу! Что это?! — вдруг вскрикнула она. — Уот э тэрибл хэнд!

Кружевной манжет, выкроенный из занавесочного тюля и в подражание Румяшкиным батистово-жемчужным манжетам подшитый к рукаву грубого сатинового платья Жижиковой, опал к локтю поднятой руки, и все увидели на ее запястье нарисованные синим часы, с дотошной правильностью копировавшие часики и браслет Жанки Файн. Жирные стрелки указывали начало десятого — то самое время, когда на литре Верка взяла у меня шариковую ручку, обладавшую всем известной способностью хорошо писать на коже.

— Что за рука! — перевела себя Тома. — Какой ужас! Нет, этот клэсс доведет меня до сердечной боулезни! Так они дойдут до татуировок!.. И эта двоечница, по развитию не старше третьего клэсса, собирается на вечер танцев старших клэссов! Стэнд ап, Жижикоува Вера, оубъясни нам, как тебе взбрела в голову уыходка такого низкопробного вкуса?

Жижикова встала, с тем чтобы тут же, по обыкновению, снова повалиться на стул и зареветь, не утирая слез, катившихся на стол, на передник и дальше — по чулкам в горловины мальчиковых, порыжелых, как мои, ботинок.

— Я не виновата! — выкрикивала она. — Я у Файн на физкультуре увидела и нарисовала! Мне тоже часы охота!

— Стэпд ап, Файн Жанна, плиз, покажи нам свои часы.

Жанка поднялась и вытянула руку, непринужденно выпрастывая из-под коричневого бархатного рукава сияющие на браслете часики, окруженные розовой россыпью прыщиков, — она, наверно, не догадывалась, что это вызовет.

— Стыд и срам, — грянула Тома, — поузор, Файн! Вот к чему приводит безудержное хвастовство предметами роускоши, которыми украшают тебя нежные роудители. Ты могла бы соубразить — ведь в клэсс, заниматься шла, не в парижский рестоуран! — Все поняли: это воспиталка кольнула Жанкиных родителей за недавнюю французскую их поездку. Вообще Тома так возмущалась, будто Жанка не часики надела, а воткнула в пышную прическу эгретку с крупным алмазом.

Румяшка рискнула вступиться:

— Но, Тамара Николаевна, часы — разве это так уж страшно? Вещь деловая, посмотреть, который час, и другим сказать…

— А нездоровая зависть и пошлое оубезьянничанье? — пресекла ее медовую струю Тома. — Да после такого происшествия мне нужно бы запретить всему клэссу будущий вечер, а то и попросить Марию Андреевну его оутменить. Во всяком случае, придется уызвать роудителей Жижиковой энд Файн для беседы» Роудителям Файн Жанны я должна оубъяснить весь вред их воуспитания, заражающего клэсс стремлением к буржуазной роускопш… Впрочем, что это я? — прервала себя Тома. — На сегодня назначено роудительское собрание, там я увижу и тех и других и найду случай им внушить…