– Вот на того обратите внимание, - говорил он, - на того, костлявого и седого, в мешковатом костюме. Мой зам по науке. Светлая голова, отвага в мыслях необыкновенная. Но к горю его - отвага эта кончается на краю письменного стола. Глубоко не верит в свои силы, потому что никого не может убедить. Вот и приходится опекать его, идеи его подбирать и проталкивать... А собеседник его, в очках, лысый и упитанный, - из тех, кто умеет проталкивать. Знает, что сделать, как сделать, как расставить, с кем договориться. Поручить можно, что угодно: организуй мастерскую, организуй завод. Но давать задание надо порционно, поэтапно. О заводе не заикайся, испугается: "Нет-нет, что вы, что вы, сорвусь, оскандалюсь". Инициативен в каждой части, нет инициативы в целом. На себя приходится брать членение на этапы... А тот - горбоносый и узколицый - ничего не вытягивает и не вытянет. Зато у него кругозор. Мгновенно охватывает картину, видит все недочеты... и ни шагу вперед. Остроумие, дерзость, быстрота мысли - и скептицизм. Разрушительный ум, не конструктивный. Но в коллективе и скептики полезны. Пусть развенчивает радужные надежды, пусть выпячивает слабости. Наше дело: найти контрмеры... Как видите, всякие у нас находят место - вдумчивые и деловитые, активные и неактивные, скептики и мечтатели... Звонок? Да, перерыв кончился. Почему не расходятся? А у нас разрешено болтать. Но - смотря о чем! Есть три запретных темы: хоккей, моды и любовь. Рот раскрывается только для полезной информации. "Я узнал, вычитал, высчитал, пробовал, получилось..." О том, что не получилось, можно говорить тоже. И от неудачника польза. Он спотыкается на первом бугорке, предупреждает, что впереди не идеальная гладь. Взывает о помощи, всех заставляет думать. Дурак, задающий вопросы, полезнее умника, воображающего, что ему все понятно.

– А ваша заслуга - в создании коллективной науки?
– обычно спрашивали журналисты.

– Ну, что вы, наука всегда была коллективной. Кто создал космогонию? Коллектив. Это общий труд Коперника - Бруно - Кеплера - Галилея - Ньютона и других. Кто создал атомную энергетику? Это коллективный труд Беккереля - Кюри - Резерфорда - Бора - Гана - Ферми - Жолио - Иоффе . Курчатова и многих других. Да, они работали в разных странах, в разное время, а мы - в соседних комнатах. Но работали все равно - коллективно.

– Но ваша роль все-таки?
– настаивали журналисты.

Гурьянов запинался. Не от излишней скромности, он был не так уж скромен. Мало думал о себе. Не видел полезной информации в самоанализе. Ведь эту единицу не надо было обхаживать, вовлекая в работу.

– Я? Я - диспетчер, наверное, - говорив он. . Направляю, кому на каком пути стоять, кому и когда трогать...

Итак, продумавши месяц, Гурьянов принес своему шефу, поздоровевшему от гималайского кислорода, диспетчерскую схему новой темпорологии.

Куда предлагал он двигаться? К индустрии. От пробирок к котлам, от лабораторий к заводам. Он говорил, что наука уже создана. Теоретики доказали на бумаге, что временем можно управлять, можно не только замедлять, но и ускорять его. Экспериментаторы доказали ускорение. Пора переходить от "пылинок" к предметам: переводить в ускоренное время аппараты, приборы, машины... а затем и человека.

Гурьянов наметил четыре пути. К успеху привел четвертый - ускорение времени в поле положительных зарядов...

И вот настал год, когда Гурьянов сказал:

– Товарищи, подходит очередь человека. Продумайте требования и тренируйте кандидатов.

Испытание было назначено на 12 апреля - в память о полете Юрия Гагарина.

В ночь на 12 апреля, в 2 часа 55 минут, Александр Куницын вошел в темпоскаф.

Громоздкий сутуловатый от могутности, он казался неуклюжим, был медлителен в движениях. Но это в космос сначала отбирали только лётчиков: нужны были люди быстрые, подвижные, находчивые, с мгновенной реакцией. А для темпонавтики важнее была выносливость, привычка к ненормальным условиям. В группу кандидатов брали металлургов, кочегаров, шахтеров, подводников, водолазов. Куницын и был водолазом, хотя море увидел только взрослым. А вырос он в тайге... И была у него хозяйственность бережливого лесничего и самостоятельность бывалого таежника, привычка рассчитывать только на собственные силы. Гурьянов все это учел, сам отбирал первого кандидата.

– Хорошо в тайге. Только там и дышится, как следует, - говорил Куницын.

– А что же ты, Саша, пошел в водолазы?
– спросил Гурьянов.
– Разнообразия искал, что ли?

– Какое же разнообразие под водой? Верно, на мелководье сады вроде, а в глубине - тьма и скука. Водолазное дело - тяжелое. Но у нас в тайге так говорят: если ты мужик, вали на свой горб. Знал, что под водой тяжко, на то и шел.

– Но ведь это так безрадостно: всю жизнь делать тяжелое и скучное? допытывался Гурьянов.

– Не дело скучное, а темнота скучная, - уточнил водолаз.
– Свои тонкости есть, свои хитрости. Если спустя рукава, тогда и скрепя сердце можно. Но когда стараешься, как скучать? Под водой халтурщиков нет. Не выживают. Я так понимаю: и темпоскаф - не санаторий...

Итак, в 2 часа 55 минут Куницын вошел в темпоскаф. В широкий, обвитый золотой проволокой бак, три метра в высоту, три метра в диаметре, - в странный бак с золотым бочонком на боку.

На пороге Куницын помахал рукой, закрыл дверь... и остался у всех на виду. Можно было, видеть его на экранах, можно было и заглядывать в темпокамеру сверху. Ведь ее ограждало поле, в потолке она не нуждалась. Только стеклом была прикрыта - от дождя.

Всем было видно, как Куницын уселся в свое кресло-кровать, положил руки на стол, развернул журнал, заполнил первую строку. "2 ч. 58 мин. К старту готов".

Прожекторы заливали темпоскаф голубым светом, отгоняя ночь за ограду площадки. Десятки объективов нацелились на золотой бак. Волнуясь в первый раз за эти тринадцать лет, Гурьянов нажал кнопку.

– Поехали, - сказал Куницын, повторяя знаменитое гагаринское. Но с места, конечно, не сдвинулся.

Космический старт был куда красочнее. Гигантская башня окутывалась клубами цветного дыма и, как бы опираясь на эти клубы, привставала, подтягивалась к небу, взвивалась, сверлила высоту, серебристой стрелой пронизывала облака.