– Хочешь... возьми... – еле ворочая языком, говорит она мне с закрытыми глазами. – Все... тумбочке...

По лицу ее блуждает улыбка, которую в равной мере можно назвать как блаженной, так и идиотической. И тут я, наверное, совершаю ошибку. Жадничаю, тороплюсь. Я наклоняюсь к ней и спрашиваю:

– Слушай, а где ты это все берешь?

Она вдруг широко раскрывает глаза, и я прямо перед собой вижу два безумных, почти не оставивших места белкам зрачка.

– Никогда, – говорит Шу-шу неожиданно звонко и зло, – никогда – никому – не задавай – этот – вопрос.

После этого она снова закрывает глаза. Я еще немного жду, гашу свет и ухожу из квартиры. Выйдя на улицу, я записываю в блокнот номер квартиры и дома. Время – половина третьего ночи...”

Я перевернул страничку, чтобы отдать ее Северину, и оторопел. Печатный текст кончился. Дальше шли какие-то каракули от руки. Первые мгновения я пытался вчитаться, понять хоть что-нибудь, но тщетно. Невозможно было различить с уверенностью ни одной буквы, не говоря уж о том, чтобы сложить из них слова.

– Ну, что там у тебя? – недовольно поинтересовался Северин, заглядывая мне через плечо.

– Абракадабра какая-то, – честно ответил я.

– Н-да, – протянул Стас, рассматривая листок, – абракадабра не абракадабра, а скоропись наверняка. Она ведь, кажется, секретарем в суде одно время была?

– А зачем ей это... – начал было я, но замолчал, уже догадавшись. Ольга печатала, как обычно, в редакции. Видимо, вечера в пятницу ей оказалось мало, и она продолжала дома в субботу – от руки.

Северин с нескрываемой досадой пролистнул рукопись и швырнул ее на стол.

– Графоманка чертова! Это ж надо – десять страниц, а информации ни на грош! Продолжение следует...

– Ну, знаешь, Стасик, – вступился я, – она же все-таки не справку для нас писала... Давай лучше думать, что нам с этим делать. Как считаешь, можно ее писанину расшифровать?

Он пожал плечами.

– Можно-то можно. Весь вопрос – когда? Сегодня пятница. Надо срочно, пока рабочий день не кончился, тащить это в НТО, к почерковедам. И просить Комарова, чтоб звонил ихнему начальнику. А то, боюсь, в понедельник нам с тобой будет уже не очень интересно, что здесь написано.

Стас глянул на часы и присвистнул:

– Нам вообще надо торопиться, если мы хотим этого Кошечкина прямо на вокзале перехватить. Кстати, как мы его узнаем-то?

Мы стояли в горловине перрона. Поток приехавших и встречающих уже иссякал, когда у Ани Кошечкиной, за которой мы специально заехали к ней на работу, вдруг напряглось лицо и она на секунду перестала теребить концы платка. Мы честно объяснили ей, что всего лишь хотим поговорить с ее мужем, но она, безусловно, нам не поверила.

– Вот он, – сказала женщина обреченно. Валерий, молодой плечистый мужик, с открытым лицом, курносый и веснушчатый, совершенно, между нами, не похожий даже на бывшего наркомана, тоже увидел жену, удивленно и вместе с тем радостно улыбнулся и на ходу раскинул руки, в одной из которых держал плащ, в другой – небольшой чемоданчик. В следующее мгновение по лицу жены он угадал, что что-то неладно, а потом увидел нас.

– Вот, Валерий, – ломким, как первый ледок, голосом сказала она. – Товарищи из милиции.

Взгляд у Кошечкина потух, глаза сузились, даже курносый нос, кажется, заострился.

– Понятно... – протянул он. – А я-то думаю, что за торжественная встреча. Ну пошли. – И спросил у Северина: – Чемодан мой сами понесете?

– Еще чего! – удивился Стас и, с досадой глянув на Аню, произнес убедительно: – Вы, видно, нас не поняли. Мы хотим с вами кое о чем поговорить. Это много времени не займет.

– Ага, – понимающе кивнул Кошечкин. – Лет пять, не больше. Куда идти-то?

В железнодорожном отделе милиции нам нашли свободную комнату. Валерий вошел, оглянулся, положил чемодан на стол крышкой вверх, сел на стул и сказал потерянно, опустив голову:

– Давайте, зовите понятых.

Мы с Севериным глядели друг на друга, ничего не понимая. Наконец я спросил:

– Что у вас в чемодане? Кошечкин криво усмехнулся.

– Сами небось знаете, раз приехали...

– Вот что, – решительно сказал Стас. – Нет у нас времени. Открывай.

Валерий нехотя поднялся, расстегнул “молнию”, откинул крышку. Поверх тренировочных штанов, мятой рубашки, нескольких трусов и маек вперемешку с электробритвой и журналом “Юность” лежало около сотни, наверное, небольших керамических прямоугольников с торчащими в разные стороны проводками.