Достий поглядывал на посетителей зорко: чуть кто завертит пальцами, или же глаза скосит, или же по губам рукой водит, будто утираясь, он сразу хмурился и глядел на того человека, показывая, что тот дескать темнит. И метод такой, как ни странно, себя оправдал – довольно продолжительное время Советник допытывался по всем счетам у этих людей, записывал все в отдельный блокнот, и задавал каверзные вопросы, а после отпустил восвояси, и затребовал к себе старшего кладовщика. Спустился с ним в хранилище, где оказалось сумрачно и просторно, и с полчаса мурзил по деревянным ящикам с каким-то железным хламом.

– Вот ведь прохвосты, – беззлобно заметил он, когда они уже поднимались наверх – и отчего только натура у человека такая странная? Нет бы выполнить дело хорошо, себе на радость и другим в удовольствие…

– Вы что-то дурное обнаружили?

– Дурное, да только не в смысле что нехорошее, а в смысле что неумное. Они, видишь ты, решили сырьем подешевле закупаться, а что оно не пригодно для дела, о том не подумали. Металл, да и металл, какое тут может еще быть качество, чай не пушки отливают, а всего лишь проволоку… А что электропроводимость ниже, так о том и мысли нет.

– А куда же конструктор глядел?!

– Вот уж не думаю, что он по подвалам шатается. Сидит в своем кабинете, и, если не спит, чертит карту линий электропередачи. Мы к нему непременно наведаемся. Но сначала – к телеграфу. Нужно поставить в известность Его Величество.

Бальзак буквально на колене накропал какую-то записку и вручил ее Достию.

– Конечно, – кивнул тот, пробегая послание глазами. Написано оно было каким-то шифром, судя по всему, принятым между Императором и его доверенными лицами, для сообщений, не предназначенных для других людей.

Обернулся с поручением он быстро, несмотря на то, что, согласно распоряжению, еще дожидался ответа, и, когда возвратился, то спутника своего нашел в кабинете у конструктора. Этот последний – крупный, седеющий уже человек с лицом тяжелым и сонным – неторопливо вещал о чем-то, но прервался при виде незнакомого человека.

– Это мой спутник, – отрекомендовал того Бальзак. – Прошу вас, продолжайте.

Представлять их друг другу он, очевидно, намерен не был. Достий присел в сторонке, теребя плотную бумагу телеграммы, и следя за чужой беседой. Отметил, что в отличие от счетоводов, конструктор не нервничал, а только расстраивался от новостей. Бальзак распрощался с ним на ноте приподнятой, мажорной, заверив Габена, что ситуация вполне поправима, и нужно лишь принять некоторые меры.

– Теперь можно и домой, – удовлетворенно кивнул он. – Что у тебя, брат Достий?

Тот подал телеграфное послание молча, и тихо ждал, наблюдая, как Советник пробегает его глазами и хмурится.

– Хм, – наконец, изрек он. – Планы наши несколько придется скорректировать.

– Что-то случилось?

– Только то, что и предполагалось. Его Величество полагает, что отличным подкрепляющим трудовой энтузиазм стимулом будет небольшой гвардейский караул при заводе, и чтобы грамотно его организовать, явится лично: миледи Георгина нынче далеко, а никому другому такое дело он доверять не желает. Мы с ним, выходит, разминемся: никак нельзя оставлять столицу без присутствия хотя бы одного из нас.

– Стало быть, нам нужно поторопиться в дорогу?

– Не нам, брат Достий, а только мне. Тебя Его Величество просил расквартировать здесь, до его прибытия.

– Зачем же это?.. – удивился юноша.

– Затем, что закупку сырья он намеревается произвести при личном своем участии – и гвардейцы ему скорее для того нужны, чтобы внушить рабочим серьезность ситуации и понимание: прохлаждаться здесь не позволят. Ехать для совершения торговой операции потребуется в сторону границы – там перевалочный пункт с Конгломератом, город Дарен.

– О! – Достию название это было знакомо. – Да ведь там же…

– Самый старинный в империи собор, совершенно верно. Его Величество уж на что не любитель таких вещей, и тот это помнит. Он спросил и Теодора тоже, и оба они посчитали, что ты пожелаешь там побывать.

Достий даже не нашелся, что и сказать. Для него необычной была сама мысль, что люди, занятые такими важными делами, будут учитывать его затрапезное любопытство и брать в расчет его пожелания. Удивительное дело! Он – сирота без роду и племени, ни молвить не умеет по этикету, ни повести себя, и знания его необширны и собеседник он вряд ли интересный, но за что-то все же эти люди любят его, и ведь не только, должно быть, за то, что дорог он святому отцу…

Свободную комнату для него легко нашли в недавно выстроенных, и еще пахнущих тесаным лесом, домиках для рабочих – Бальзак наскоро убедился, что все здесь имеется в лучшем виде, попрощался и поспешил на станцию. Комната и впрямь была всем хороша, маленькая, правда, довольно прохладная – из-за своего необжитого состояния. То ли для нее еще не нашли постояльца, то ли она держалась свободной ради таких, как он, приезжих.

Достий же, проводив взглядом Советника и затворив дверь, вдруг осознал – сам для себя неожиданно – что остался наедине сам с собою. Он уж настолько отвык от этого, что в первый момент даже растерялся. А ведь бывали в его жизни дни, когда он и словом ни с кем не перекидывался, проводя долгие часы в обществе одного только себя. События последнего года так закружили его, что он совсем забыл думать про одинокие свои будни. И вот, выпала возможность освежить воспоминания.