С этим мы и заснули в ту ночь. Правда, сквозь сон я слышал, как Рида вставала и выходила из комнаты, и по легкой, теплой волне, прокатившейся надо мной, я понял, что она колдовала. Скорее всего, подновляла защиту нашей комнаты, чтобы до утра спать было спокойнее.

Утром Рида выглядела приободрившейся. Ночная история, разумеется, не развеялась, как сон, и не забылась, но при свете дня все произошедшее стало казаться досадным недоразумением. После завтрака я взял мешок с нашей добычей, и мы отправились в училище, чтобы сдать сырье. Здание училища с прилегающими к нему постройками, в том числе и цехом, где все добытое старшекурсниками выделывалось и перерабатывалось на препараты с целью дальнейшей продажи, находилось неподалеку. В подражание академиям Высокой магии и университетам, имеющим свои студенческие городки, ректорат училища старался снимать для расселения студентов здания как можно ближе к главному корпусу. До того как мы сошлись с Ридой, я жил в комнате с тремя парнями, но зато из нашего окна можно было сигануть на крышу сарая, прокатиться по ней, и, запрыгнув в другое окно, оказаться прямо в учебной аудитории. Бесценное преимущество, если любишь по утрам поспать подольше. Но и в том, где и как я жил сейчас, конечно, были свои плюсы.

Дорога до училища занимала четверть часа. Но мы пошли не прямиком к нему, а сделали довольно большой крюк, направившись сначала ко Второй городской стене. Неподалеку от нее жил и держал лавку господин Миракл, торговец снадобьями и амулетами, авторитетный скупщик сырья. Путь к нему занял у нас больше часа, но задержаться было можно: зачарованная добыча не испортилась бы и дольше.

Когда мы подошли к лавке скупщика, Рида вынула из поклажи мешочек, в который заранее отложила все, что собиралась продать. С нашей стороны это было нарушением правил: все добытое полагалось сдать в цех при училище. Но, пока ученики привозили туда основную и наиболее ценную часть добычи, на такие нарушения смотрели сквозь пальцы.

Проводив Риду до дверей лавки, я перешел на другую сторону улицы, где располагалась пивная. Я устроился за одним из столов, выставленных на улицу под большой навес, и попросил подавальщицу принести мне кружку пива. Час был полуденный, город дремал. Редкие прохожие скользили мимо, направляясь по своим нехитрым делам. Лошади у коновязи хвостами отгоняли мух. Перед входом в пивную в ямке, оставшейся от высохшей лужи, в прогретой солнцем пыли купались воробьи. Тень от навеса была дырявой, и казалось, что в ней кто-то рассыпал золотые монеты, но захоти подобрать такую - пальцы поймают лишь солнечный свет...

За кружечкой пива я почти забылся. Так всегда: ощущение удовлетворения от хорошо выполненной работы приходит не тогда, когда убитый зверь умирает у твоих ног, а когда на следующее утро ты в спокойной и умиротворяющей обстановке вспоминаешь об этом. Из приятной полудремы меня вывела Рида. Выйдя из лавки, она торопливо перешла улицу - едва ли не перебежала ее. Лицо у нее было строгое, бледное. Не успел я спросить, что случилось, как она, сбавив голос до шепота, проговорила:

 - Миракл ничего не купил. И он отказывается впредь иметь с нами дело.

 - Что случилось?
– наконец просил я.

Рида рухнула на соседний стул, обхватила руками голову. Вид у нее был растерянный.

 - Сердце, которое мы ему принесли... То, второе. Оно человеческое.

В училище мы шли молча, словно только что кого-то похоронили. Причем это кто-то нами же и был убит.

 - Ну вот! Наконец-то!
– воскликнул Боггет, здоровенный инструктор из бестиариума. Обнаженный до пояса, щеголяющий бронзовым загаром и зарубцевавшимися шрамами, он за какой-то надобностью зашел в цех и увидел нас с Ридой, сдающих добычу. Оглядев то, что мы принесли, он похвалил: - Хорошая работа! Можешь ведь не калечить их, а?

Я кивнул - спасибо, мол, приятно, что Вы оценили нашу работу... Не кивнул даже - пригнул шею, как будто бы прятался от удара по затылку. По-другому реагировать на слова Боггета было невозможно. Характер у инструктора был тяжелый, как у сварливого, вечно всем недовольного старика, который если и добр с родней, то только до первой ее оплошности, хотя бы и совсем ничтожной.

Приемщик, одноглазый старик Титт, тем временем отсчитал и передал Риде монеты. Та расписалась в конторской книге, торопливо спрятала деньги в ридикюль, и мы вышли из цеха. Она старалась вести себя естественно, но была заметно, что ей не по себе.

 - Что будем делать?
– спросила она, когда мы вышли во двор перед цехом.

Я пожал плечами.

 - Найдем пустырек, позовем Флиппа...

 - Ты что!
– воскликнула Рида и тут же, сбавив голос, зашептала: - Мы не можем так сделать. Это не нормально. Надо рассказать учителям, инструкторам... Хоть кому-нибудь.

Я искоса посмотрел на нее.

 - Зачем? Это не наше дело.

 - А если тот, черный... Если он вернется?

 - Зачем ему возвращаться? Сердце он уже видел. И не забрал...
– Я перевел дыхание.
– Успокойся, Рида.

Она хотела сказать что-то еще, даже резко вдохнула. Но в последний момент, очевидно, передумала, и дальше мы пошли молча. Я зашел в оружейную, сдал клинок. Рида ждала меня на улице. Потом мы обошли здание училища и свернули в переулок, который оканчивался сточной канавой и пустырем. Там Рида позвала Флиппа, и утилизатор прикончил остатки вчерашней трапезы. Знатный у него получился десерт...

 - Как ты думаешь, оно правда человеческое... было?
– спросила Рида.

 - Если только Миракл тебя не обманул.