Все, конечно, знают эту введенную немецкими летчиками фигуру. Я выключаю мотор и с двигающимся носом, мотором вниз, резко, несколько метров в секунду, лечу на находящегося подо мной. Получается впечатление, что я хочу сшибиться с вражеским аэропланом! Потом, когда противник уйдете дороги, выравниваю планы и снова становлюсь в позицию, уставившись вверх неподвижным лбом машины. Трюк рассчитан главным образом на нервность неприятеля! Хотя, сказать откровенно, ни один приличный летчик вообще не должен знать, что такое нервы!

Но мой золотопогонный враг, очевидно, не знал этого. Увидев отвесно падающий самолет с двумя гремящими пулеметами, он нелепо рванулся в сторону. Возможно, что и несколько десятков верно направленных пуль сыграли здесь свою роль. Как бы то ни было, машина белого начала кувыркаться и исчезла в серой поверхности под нами. Я повернулся ко второму.

Он не зевал в это время. Он бросился мимо, почти задев крылом наше хвостовое оперение. Я почуял ровный треск его пулемета и увидел мгновенно возникшую линию дыр, идущих от конца крыла к нашему мотору. Он сделал резкий вираж и снова пошел в атаку.

Можно представить себе эту картину — в голубой прозрачной бесконечности над темной линией туч вьются друг около друга два ядовитых огромных насекомых с широко разбросанными поверхностями мощных крыльев. Внутри каждого — человек, единственная мысль которого — уничтожить, сбросить, вывести из строя машину противника. Если принять во внимание, что летчик серьезно поврежденного самолета почти никогда не достигает земли живым, мы поймем серьезность и ожесточение такого боя!

Итак, наш противник оказался искусным и упорным бойцом. Но на полдороге к нам с ним произошла нежданная авария.

Серебристая машина начала медленно наклоняться — из-за стеклянного щитка за пропеллером смотрело совершенно бледное лицо. Потом по передней части корпуса пробежали почти невидимые голубоватые тени. Пополз легкий дымок. Мы подожгли вражескую машину!

Самолет перевернулся через крыло и выровнялся опять. Пламя быстро распространялось.

Центром огня был бензиновый бак. Черным пламенем вспыхнул фюзеляж. Начала гореть обшивка крыльев.

И вот мы увидели, как в дымном бесцветном огне продолжающего сохранять равновесие самолета выросла скорченная фигура. Фигура закрыла лицо выброшенными вперед руками; отделившись от самолета, она темным камнем пронеслась вниз. Летчик предпочел мгновенную смерть медленному сгоранию в падающих обломках!

Через несколько секунд жарко пылающий факел исчез в верхних слоях облаков!

С обоими было покончено. На это пошло не больше пяти минут. Мы снова неуклонно шли в нужном направлении.

Но в то же время я с легким сердцебиением почувствовал, что и с нами произошло что-то неладное.

Мотор работал неровно, машина давала правый крен, указатель скорости отмечал катастрофическое снижение, а обернувшись к Сумину, я понял, что не одним этим выражается начало наших неудач.

С моим наблюдателем что-то произошло. Он весь осел в кабинке, выставив над ее бортом бессильно склоненную вперед голову в шлеме. Убит, без сознания, ранен?

Посмотрел на измерители: альтиметр давал меньшую высоту, указатель скорости отметил огромное снижение. Воздушный бой все же оказался для нас роковым!

Я не хотел спускаться! Я знал, что вынужденная посадка в центре враждебной территории грозит многими опасностями и приключениями! Но, к сожалению, мое желание играло здесь очень небольшую роль.

Еще раз альтиметр! Мы падали, падали со скоростью сотен метров в минуту!

Выбора не оставалось. Я выключил подозрительно стреляющий мотор и перевел самолет на планирование. Спуск замедлился, принял более нормальный вид. В ушах свистел ветер. Мы падали виляющей змейкой, делая зигзаги над непомерно быстро вырастающей землей.

Внизу была зеленая, несколько меняющая в одну сторону цвет, поверхность. Как-то сразу эта поверхность превратилась в сплошной лиственный покров и начинающееся от него ровное поле с проселочной дорогой и кучкой домиков вдалеке.

В моем положении не приходилось слишком выбирать место посадки. Только… по возможности… сохранить… от крушения… Я выбрал травянистый плац у самой опушки леса.

Я сделал последнее движение рулями и отстегнул ремни сиденья. Трава надвинулась почти вплотную. Самолет скользнул по твердому грунту.

Подпрыгивая, мы пробежали несколько метров и остановились, увязнув правым колесом, в неглубокой рытвине и устремив к небу левое умоляющее крыло…

Три вещи подлежали выяснению прежде всего: насколько сильны и как можно исправить повреждения самолета, состояние Сумина и ориентация — в месте посадки.

Последнее было почти невозможно определить. Во время боя я потерял ориентировку, не до того было и Сумину. Я знал одно: судя по времени полета, мы должны были быть недалеко от места назначения. Лесистая местность показывала, что зона расположения белых войск осталась позади.