— Какой билет, видите, машина стоит!

— А я еду с начальной станции.

Кондукторша сдается:

— Ничего, обойдетесь.

Рядом с автобусом промчалось несколько такси. На душе у Хань Дуншэна стало еще муторнее.

Светящиеся опознавательные знаки на крышах такси он пренебрежительно называл «могилками», а самих таксистов «могильщиками». Но он очень им завидовал.

Хань Дуншэну шел тридцать первый год. Отец его служил поваром второй руки в захудалом ресторанчике, помещавшемся в переулке, мать не работала, вела хозяйство. Сестры тоже работали в ресторане: одна резала овощи и готовила подливы, другая разносила блюда. Гордостью семьи был младший брат. Он устроился в крупный институт в западной части Пекина, правда, всего лишь каменщиком ремонтно-строительного отдела. Однажды всем преподавателям выдали по экземпляру энциклопедического словаря «Море слов». Административному и техническому персоналу словарь как будто не очень нужен, но в соответствии с традицией уравнительного распределения благ брат тоже получил экземпляр. И тут же перепродал его за сорок юаней. Время от времени подобные случаи повторялись, и Хань Дуншэн почувствовал себя обделенным: от автопарка он только и получал что пару перчаток в год.

Хань Дуншэна еще застала кампания по отправке городской молодежи в деревню и горные районы. Он попал в последнюю партию — позже выпускникам средних школ уже не нужно было проходить через это испытание. Работая в поле, обливаясь потом, он мечтал стать промышленным рабочим. Такой случай представился: небольшое угледобывающее предприятие в Фаншане объявило набор. После этого он узнал, что шахтерам приходится еще тяжелее, нежели крестьянам. Тогда он стал мечтать о возвращении в город. И тут ему, можно сказать, здорово повезло: «названый брат» его отца служил бригадиром в автобусном управлении и помог Хань Дуншэню перевестись в автоколонну. Перед увольнением с шахты ему предложили подписаться под заявлением о том, что он добровольно переходит из рабочих четвертого разряда во второй. Он поставил свою подпись без колебаний. В автоколонне ему пришлось начинать все сначала. Два года он был кондуктором и лишь потом сдал на водительские права. И все это время он был в общем доволен судьбой. Только год назад у него стало сосать под ложечкой.

Причина — быстрое распространение такси.

Совсем недавно в Пекине было немногим более тысячи таксомоторов и ремесло таксиста отнюдь не считалось прибыльным. Теперь же в городе свыше десяти тысяч машин, и повсюду слышны рассказы о том, как их обладатели гребут деньги лопатой. Во всем автобусно-троллейбусном управлении насчитывается десять тысяч водителей — меньше, чем таксистов.

И рост продолжается. В самой крупной таксомоторной компании «Метрополис» число машин уже превысило три тысячи. Следом идет Городская таксомоторная компания — тысяча восемьсот машин. А затем еще более сотни названий — всякие там «Дальний полет», «Комфорт», «Дружба», даже «Шангри-Ла». Чего только не придумают.

После Освобождения велорикши с почтением и завистью взирали на водителей автобусов, а теперь те с высоты своих кабин смотрят на таксистов и испытывают к ним острую, как зубная боль, зависть. Хань Дуншэн еще не так страдает, как другие.

Каждое утро он встает до рассвета. Живет он в глубине старинного переулка, в традиционном пекинском дворике, в комнате чуть больше десятиметровой, очень скромно обставленной. На сооруженном им самим шкафчике стоит будильник, купленный еще к свадьбе. Он уже два года молчит, но Хань не несет его в ремонт, он и без будильника просыпается ровно в половине четвертого.

Спит он вместе с женой и ребенком на деревянной двухспальной кровати, теперь уже не модной. Ребенку пошел пятый год, но в детский сад его не водят. Дело в том, что Хань с женой мусульмане, а в мусульманский детский сад попасть трудно. Это усложняет жизнь. Они с женой молоды, как говорится, в самом соку. Но ребенок уже большой, как при нем заниматься любовью? То забормочет во сне, то скрипнет зубами — всякая охота пропадет, сам себя не уважаешь. Но это бы еще ладно — у соседей не лучше. Труднее всего мириться с тем, что одним выпало на долю крутить баранку автобуса, тогда как другие водят такси.

С этой мыслью он встает, совершает утренний туалет, через полчаса выходит из своего переулка и на ночном кольцевом автобусе едет к главному входу в парк Цзиншань. К тому времени там собираются заступающие на смену водители и кондукторы, и дежурные машины развозят их в разные концы города. Зрелище поистине впечатляющее, жаль, что девяносто девять процентов пекинцев его не видят.

По дороге на работу Хань с водителями чаще всего судачит о том, кому и каким образом удалось перевестись в таксомоторный парк. Подобные разговоры жгут его душу как раскаленный уголь. Он считает несправедливым, что в таксисты, как правило, переводят детей или просто родственников автобусного начальства. Он так крепко запомнил имена и родственные связи новоиспеченных таксистов, что может их перечислить, если его разбудят среди ночи.

Вот и парк. Пора готовиться к смене. Настроение отвратительное. Ему представляются современные модели такси, все более красивые и комфортабельные. С кондиционерами — зимой не холодно, летом не жарко. С магнитофонами — можешь слушать модные мелодии из кинофильмов. На заднем стекле игрушечная собачка, покачивающая головой, на переднем — гроздь винограда из пластика или мешочек с ароматическим веществом. Чтобы в машине хорошо пахло. Не хочется везти пассажира — не вези. Часть выручки, правда, полагается сдавать в сертификатах, но кое-что и себе остается. Закончил смену — можешь подъехать на машине прямо к дому. Да и полезные знакомства нетрудно завести. Словом, и удобно, и выгодно.

Зимой, когда в радиатор приходится заливать кипяток и легко обжечь руки, особенно приятно вызывать в памяти заманчивые картины из жизни таксистов. За смену, пока ведешь автобус, чего только не передумаешь, но труднее всего отделаться от одной мысли: «Почему же мне заказан путь в таксисты?»

Зарплата у водителей автобуса низкая. В среднем всего полсотни юаней. Тем, кто водит сочлененные машины, добавляют по шесть мао в день. Считая надбавки за пробег, за экономию горючего и премиальные, можно выжать в месяц до ста двадцати юаней — при условии, что не было вынужденных прогулов и аварий.