Первые почуяли пароход собаки. Они забегали по песку, подходили близко к воде и даже сипло и отрывисто лаяли [1] .

Чайка с мыса тоже далеко увидела дымок и прибежала на песок.

— Катерина, пароход! — закричала она.

Все бросили потрошение рыбы, побежали к лодкам и стали, глядеть, как растет густой, черный дым.

— Катерина, начальник-капитан приехал, — говорила по-юрацки Чайка. — Он пойдет на мыс.

— Лянг теля (иди сюда)… — кричала с мыса старая Перчик, но ее никто не слушал. Она начала ругаться и снова уползла в чум.

Пароход засвистел белым; паром, с грохотом бросил железную цепь и спустил лодку. Лодка отошла от парохода и, как жук лапками, загребла веслами к берегу.

Зоркие глаза Чайки не разглядели в лодке капитана-начальника, а когда лодка уткнулась в гальку, на берег выскочил молодой человек в кожаной куртке, в высоких бродневых сапогах. Люди вынесли за ним багаж и унесли его в избушку ссыльного Федора.

Пароход свистел три раза, оповещая о своем отходе, но молодой человек не шел к лодке. Лодка ушла, и пароход выпустив белый дым, поднял якорь и ушел. Новый человек остался на Хайбе.

Тут же Чайка узнала от Катерины, что русский будет жить на песке, в избушке Федора, и что зовут его Иван.

Для Чайки этих сведений было достаточно.

Часто оглядываясь назад, она ушла на мыс в юрту и рассказала Перчик o приезде русского, который будет жить на песке.

— Приехал Ворк (медведь), — сказала она матери. Перчик не поняла, но говорила к каждому слову — Тоня, тоня (так).

Потом Перчик спрашивала про фельдшера и пип и жаловалась на болезнь.

На другой день Ворк пришел к чуму Чайки. Он залез в него, сел. Спросил, как ее зовут, где у ней муж. Чайка смеялась, а Перчик ругалась про себя. Покурив трубку, Ворк ушел к шайтану. Он внимательно осмотрел вымазанное почерневшей кровью лицо шайтана, снял с головы тряпку и, что-то записав в книжку, ушел в Федорову избу.

Чайка, вытащив из сундучка драгоценный зеленый платок, повязала им голову и пошла к Катерине. Она долго говорила о Ворке и, видно, он, почуяв, пришел в землянку Катерины.

— Ты здесь, Чайка? — спросил он и сел рядом. Чайка отодвинулась.

— Чего боишься? — спросил Ворк.

— Ничего, — ответила Чайка. — Ты зачем приехал? — неожиданно вырвалось у нее. Она отвернулась, но живыми, темно-карими глазами незаметно следила за Варком.

Ворк тихо засмеялся, а у Чайки запела душа. У Чайки пела душа, когда она смотрела на крутом мысу крест, но тогда душа пела тоскливо, как низовой ветер в затрубе, а теперь ее душа выговаривала громко и почему-то радостно только одно слово: «Ворк», «Ворк», «Ворк», и ото слово качалось, как ветка [2] на широких волнах Енисея.

Ворк ничего не ответил на слова Чайки. Он осторожно осматривал ее, а Чайка, в свою очередь, разглядывала его кожаную фуражку, лицо, трубку, куртку, высокие сапоги со стальными подковками на каблуках.

Катерина вышла вон из землянки. Ворк задумчиво проговорил:

— Чайка, пойдем завтра на мыс к кресту.

Чайка ничего не ответила.

— Не пойдешь? — переспросил Ворк.

— Каждый год, — начала Чайка, — когда сверху приходил пароход, капитан-начальник ходил на мыс. Где капитан-начальник? Почему он не пришел?

— Капитан не плавает больше, теперь другой капитан, — ответил Ворк, — скажи, кто тебя научил говорить по-русски?

— У реки живем. Много русского народу приходит сверху на наши пески. Скоро русские у юраков все пески возьмут, — грустно заметила Чайка.

Ворк встал и, стоя у низкой двери, проговорил:

— Приходи завтра утром на мыс, к кресту. — Прощай, — донеслось уже из-за двери.

Чайка осталась одна и думала о Ворке.

— Чайка! — позвал Ворк, — пойдем на мыс.

— Аречта (сейчас), — донеслось из чума. — Ну, пойдем, — проговорила Чайка, вылезая из чума и здороваясь за руку с Ворком. Ворк пожал маленькую грязную руку с длинными, черными ногтями.

— Руки у тебя, Чайка, маленькие, только грязные. Надо руки мыть, — проговорил Ворк. — И волосы у тебя грязные и нечесаные. Заплела две косы по бокам, а в середине оставила хохол. И лицо тоже мыла требует. Я тебе, Чайка, хорошего мыла подарю, только мойся.

— У нас никто не моется, — просто об’яснила она. — У меня нет мыла. Русский теперь не привозит даже муки, нам не из чего делать леска (лепешки). Нет бисера, теперь русский скупой стал…