«Интересно, чем он купил меня? Что я, глупее его? А может, привел к нему интерес к незнакомой тюремной жизни, о которой с такой охотой в минуты откровения, находясь под хмельком, рассказывал Мельников? Хотел разбогатеть, — с горькой иронией над собой подумал Михаил. — Теперь буду богатым, лет пять не надо будет получать зарплату. Интересно, найдут ли в сарае зарытую в землю трехлитровую стеклянную банку с деньгами и деталями?»

От этой мысли еще отвратительней стало на душе. Думать о своем будущем не хотелось. Но мысли о суде снова и снова лезли в голову.

Ляхов работал. Скоро уже полночь, а он сидел в кабинете, внимательно перечитывая протоколы допросов, обысков, оперативные материалы. Изредка что-то чертил на листе бумаги. Если бы посторонний человек смог заглянуть в его чертеж, то увидел бы прямо в центре два небольших квадрата и в них фамилии Мельникова и Стельмаха. Оба квадрата были соединены между собой линией, а от нее шла еще линия, которая упиралась в квадратик с надписью «Харьков». Ляхов думал: «То, что Мельников и Стельмах ехали в Харьков, подсказывает нам о целесообразности искать нити там. Но попробуй найти их в громадном городе! Нужно иметь хотя бы какие-нибудь отправные сведения. Предполагать, что Мельников что-либо скажет, нет оснований. Вся надежда на то, что даст правдивые показания Стельмах. Парень попал под влияние Мельникова, но еще не успел полностью разложиться. Было бы неплохо завтра при обысках найти что-либо интересное. Хотя бы адреса».

Ляхов с досадой думал и о том, как нелепо сорвалась операция по выявлению связей Мельникова и Стельмаха. А ведь ничего опасного вроде б и не было. Все шло хорошо.

По телефонному звонку дежурного он приехал в линейный отдел милиции. Там сидела молодая женщина — проводница поезда Минск-Харьков Сальникова. Она рассказала о том, что обратила внимание на двух молодых парней, дважды ехавших в ее вагоне до Харькова. Эти парни швырялись деньгами, а один из них, по имени Казимир, купив на одной из станций большую коробку конфет, пытался подарить ее Сальниковой. Та отказалась. Когда поезд приблизился к Харькову, Казимир, будучи пьяным, зашел к ней в купе и пытался назначить свидание по приезде в Минск. Сальникова, чтобы отвязаться от него, сделала вид, что согласна, и они договорились увидеться пятнадцатого в семь часов вечера у ресторана «Беларусь». Казимир, когда выходил из ее купе, сказал:

— Ох, и погуляем мы с тобой! Ты не будешь жалеть, что со мной познакомилась, — и он достал из кармана пиджака большую пачку двадцатипятирублевых купюр.

Сальникова думала, что Казимир забудет о разговоре, который вел с пьяных глаз. Но когда он выходил из вагона в Харькове, подошел к ней и еще раз напомнил о свидании.

Проводница сразу же по приезде в Минск пошла в милицию и рассказала об этом случае. Тогда-то и разыскал Ляхова, который обслуживал завод и часовые мастерские, дежурный линейного отдела милиции. Ляхову стоило больших усилий уговорить Сальникову пойти на свидание с целью выяснения, что же это за парни, а заодно дать возможность сотрудникам ОБХСС посмотреть со стороны на Казимира.

Сальникова пришла в назначенное время к ресторану. Казимир был уже там и сразу же предложил ей пойти поужинать в ресторан. Она отказалась, сославшись, что пришла предупредить: сегодня уезжает в неочередной рейс, так как заболела сменщица. Казимир поинтересовался, когда она поедет в Харьков в следующий раз. А узнав, что девятнадцатого, с радостью сообщил ей, что он с другом тоже двинется этим поездом.

— А что вы так часто ездите туда? — спросила Сальникова.

Казимир рассмеялся и ответил:

— А мы работаем в такой фирме, дела которой начинаются в Минске, а завершаются в Харькове.

Работники милиции быстро установили, кто такие Казимир и его друг. Выяснилось: они занимаются хищением и сбытом дефицитных деталей часов. Решили не трогать их пока и сопровождать в Харьков, а там выяснить связи и каналы сбыта.

Мельников и Стельмах, приобретая билеты на поезд, просили у кассира места в шестом вагоне, в котором проводницей работала Сальникова.

Два оперативных работника взяли билеты в седьмой вагон. Все шло нормально. И они уже мечтали скоро пожинать плоды своей работы. Вдруг к ним в вагон прибежала Сальникова. Она сказала, что к ней подошел пассажир, ехавший в одном купе с Мельниковым и Стельмахом, и потребовал немедленного вызова милиции, так как его попутчики по купе везут подозрительные детали.

Оказалось, что в отсутствие Мельникова и Стельмаха принялся он стелить себе постель. Открыл сиденье, где лежали матрацы, а там стоял черный саквояж его попутчиков. Мужчина, видимо, действовал неуклюже и случайно опрокинул саквояж. Из него посыпались бумажные пакетики с какими-то деталями. Пассажир решил их положить обратно в саквояж и, открыв его, обнаружил, что он битком набит подобными пакетиками. Он тут же бросился к проводнице.

Работники милиции решили поговорить с гражданином, попросить его, чтобы он не волновался и молчал. Но они опоздали. Из купе доносился уже его громкий голос. Он ругал возвратившихся из ресторана Мельникова и Стельмаха.

— Жулики! — кричал он. — Я уже вызвал милицию. Вы же воры!

Делать было нечего. Пришлось вмешиваться и задерживать Мельникова и Стельмаха. Ляхов вспомнил, как он, вымучивая из себя улыбку, благодарил пассажира за бдительность.

Стельмах лежал на жестком топчане и думал. Глаза были открыты, и через зарешеченное небольшое квадратное окошко он смотрел в темное небо, усыпанное звездами. «Неужели на все придется смотреть только через решетку?» — спрашивал он сам себя и раскаивался. Вспомнил мать-старушку. Она еще, видимо, не знает о том, что он задержан. Но завтра уже ей об этом сообщат. Представил себе расстроенное болезненное лицо старой матери, грустные глаза, в которых скрывалась тревога. «Жаль ее! Что она хорошего видела? Ничего! А может, рассказать всю правду, все, что знаю? Вдруг не арестуют, оставят на свободе?» И тут же другой внутренний голос протестовал: «Нельзя. Многих людей потянешь, а от них не жди снисхождения, еще и убить могут...»