— А вы? — обратилась ко мне миссис Катя.

— Черный, — сказал я.

— Бог мой! — хозяйка сжала пальцами виски. — Я с ума сойду. Одному белый, другому черный. Белый — черный, черный — белый, голова кругом.

— Белый, — с кротким упорством, идущим из желудка, сказал мой приятель.

— Черный, — сказал я из духа противоречия, мне было все равно.

— Да купи ты и черного и белого! — не выдержав, вскричал хозяин.

— Пожалуйста, — миссис Катя пожала борцовскими плечами. — Куплю. Что мне, жалко? Пусть черствеет. — И отправилась через двор в лавочку.

Пока она отсутствовала, хозяин показывал нам квартиру. «У нас пять комнат», — говорил он, но я видел только спальню и столовую, соединенную с гостиной. Приятель пояснил мне шепотом, что у американцев комнатами считаются и кухня, и холл. Но может, это только мистер Нейл так считает, поскольку у него мало комнат? А те американцы, у кого комнат много, так не считают? Вопрос остался открытым… Удивила меня и сугубая обстоятельность, с какой мистер Нейл демонстрировал свое жилище: ни одного выключателя, ни одной картинки на стене не обошел, обо всем дал исчерпывающие сведения. В дальнейшем подобные дотошность и серьезность перестали меня удивлять, ибо это национальное свойство. Нам это чуждо, хотя, в отличие от американцев, мы знали жесточайший жилищный кризис. Все же у нас, если и станут показывать новую квартиру, то как-то застенчиво, по-быстрому, мол, красна изба не углами… Конечно, мне в голову не приходит осуждать уважительное отношение американцев к своему жилью, но не плохо бы вносить в священнодействие хоть капельку юмора, улыбку, а то ведь кажется, будто тебя водят не по стандартной современной квартире, а по дому-музею Джорджа Вашингтона, Вениамина Франклина или Марка Твена…

Вернулась хозяйка с двумя хлебцами: белым и черным. Открыла нам баночку сардин и призвала к умеренности, чтобы не перебить аппетита. Мы пренебрегли советом, но аппетита не перебили, в чем она впоследствии убедилась.

Я уже тогда понимал, что вся мельтешня вокруг хлебцев и баночки сардин произошла вовсе не от скупости, скорее от разумной бережливости, привычки к порядку и строгому соблюдению бюджета. Но было тут еще что-то, и это «что-то» связывалось с «Евгением Онегиным» и всей насильственной музыкой, но понадобилось немало времени, прежде чем пришло понимание…

Мы еще долго сидели в гостеприимном доме, упорно дожидаясь, пока оттает телячья нога и станет пригодной к готовке. Норвежская поговорка гласит: «Все приходит вовремя к тому, кто умеет ждать». А мы с приятелем были терпеливыми русскими солдатами. В ожидании трапезы хозяин рассказывал нам о своей поездке в Советский Союз, о Москве, ее улицах, площадях, исторических памятниках, о Харькове, где ему удалось то, что никогда не удавалось в Чикаго — послушать Святослава Рихтера, а вот в Одессе он ходил в оперетту, ах, какой милый городок Одесса! Дерибасовская, дюк Ришелье, лестница!..

— Кто, по-вашему, убил президента Кеннеди? — довольно бесцеремонно прервал я его лирические воспоминания. Да ведь хотелось хоть немного поговорить о делах американских!

— А, хулиганье! — отмахнулся он.

— Значит, вы не верите в заговор?

— Какой еще заговор? — на серьезном, малоподвижном лице мелькнула досада. — Хулиганы. Америка полна хулиганов… Вы случайно не знаете, Краснознаменный ансамбль не собирается к нам? Какие таланты!..

А потом миссис Катя мчала нас на своей большой, широкой машине мимо замерзшего, в черных полыньях Мичигана к отелю, подпевая сильным носовым голосом моему приятелю: «Привет вам, птицы!..»

…Нечто подобное вышеописанному повторилось с нами, когда мы после окончания мирового фигурного первенства летели из Колорадо-Спрингс в Вашингтон. В самолете мы познакомились с высоким, стройным человеком, похожим на космонавта Сернана, в спортивной курточке поверх шерстяного тренировочного костюма и тяжелых горнолыжных ботинках, напоминающих свинцовую обувь водолаза. Под соломенными волосьями о’генриевского простака с далекого Запада смуглилось обожженное зимним солнцем чеканное лицо с ярко-голубыми глазами.

Командор Дэфф, посвятивший уик-энд слалому, возвращался в Вашингтон. Собственно, дом его находился за пределами столицы, в штате Вирджиния, но работал он в Пентагоне. Все это выяснилось после того, как, чокнувшись с командором «сотками» грузинского коньяка, извлеченными из наплечной сумки нашего спортивного фотокорреспондента, мы выпили за горы, воздух и солнце штата Колорадо и всех других мест на земном шаре, где так чудесно скользят по снежным склонам лыжи. Командор был очарован и нашим коньяком, и нашим английским. «Как приятно, когда люди понимают друг друга!» — не переставал радоваться он, смакуя коньяк.

Командор был хоть куда! Он рассказал, как мальчишкой попал под ужасающий град — каждая градина с утиное яйцо — и спасся, спрятавшись под коровой. С тех пор он, подобно индусам, считает корову священным животным и просит выпить за здоровье Ее величества коровы! Было приятно, что служащий Пентагона, бывший командор торпедоносца, исповедует столь мирный культ.

У фотокорреспондента коньячных звездочек было, что звезд в американском флаге, и командор Дэфф к концу полета так нас всех полюбил, что не хотел расставаться.