– Это я к тому, – продолжал Кондратьич, словно наслаждаясь его смущением, – что звезда эта, по сути, и была тем камнем, а? Посудите сами, небесное тело, метеорит или болид, влетает в атмосферу, но не сгорает и не падает, а – плывет... Зависает над Иудеей, над Вифлеемом, затем гаснет и падает то ли на гору Фавор, то ли в Иордан. Скорее, в Иордан, там и выловили осколки, об этом еще в сирийской хронике... Так вот, философский камень и есть как бы та звезда, но в более очищенном виде. Ту ведь звезду как ждали в Иудее, ох, как ждали! Были сведения: будет звезда, придет мессия, прогонит проклятых греков и римлян с их мраморными идолами, акведуками, философией и лесбийской любовью... Восстание поднимали, предводитель назвал себя Бар-Кохбой – Сын Звезды. Все напрасно. Снова римляне, метательные машины, легионы, потом опять проклятые мраморные скульптуры, бани и философия. И тут – над Вифлеемом зарево. А? – Помолчал. – Отец Кирилл, боюсь, меня скоро арестуют. Тогда нужно будет как-то сюда зайти и остановить кокцию. Вот этот рычажок... Нет, пока трогать не нужно. Идемте, я вам еще покажу, что нужно нажать на гитаре... – Наклонился, чтобы вылезти, прислушался. – Опять... Батюшка, только не смейтесь. У меня стали возникать слуховые галлюцинации. Когда я нахожусь в этом подвале. Может, это связано как-то с кокцией и философским камнем. Но я слышу, понимаете, детские голоса.

– Детские?

– Да. И детское пение. Вот сейчас...

Тишина.

В аппарате что-то булькало. Кондратьич, склонившись у проема, хрипло дышал.

Где-то рядом запели дети. Очень тихо, словно из-под земли.

Отряхивая рясу, отец Кирилл вышел во двор. Скрипнула за спиной дверь. Светало, по двору ходили куры. Посреди двора чернел водопроводный кран. «Однако князь... – подумал отец Кирилл, обходя кур. – Для чего князю вся эта алхимия?»

Ташкент, 12 апреля 1912 года

Хотя о смерти брата Гамлета кручина

покуда зелена, и все сердца полнит

лютое горе, и все королевство

застыло плакальщицей...

Клавдий расхаживает по сцене, поправляя корону (привыкает), охорашивается возле зеркал. Королева сидит на троне и машет веером. Мелькают придворные.

Великий князь складывает ладони и поднимается со своего места:

– Прелестно! Где вы набрали этих... (пауза) актеров? Они даже не представляют, как нужно вести себя при дворе! Король стоит как торговец сбитнем. Где ваш сбитень, король?

Клавдий на сцене сопит и поправляет корону. Она ему велика; чтобы не болталась, подоткнули ваты.

– Где вы нашли эту королеву? – продолжает великий князь.

К уху великого князя быстро склоняются губы антрепренера и что-то шепчут.

– Хорошо... – кивает великий князь. – Но она хотя бы может говорить?

Антрепренер поднимает брови. Кожа его настолько подвижна, что брови уезжают куда-то на затылок.

– Произнесите что-нибудь, – говорит великий князь. – Оставьте в покое свой веер и произнесите.

Королева кладет веер:

– Что я должна произнести?

– Что хотите. Монолог.

– У меня нет монолога. У меня одни реплики.

– Произнесите реплику.

Королева выходит на середину сцены. Взмах рукой.

– «Сбрось, добрый Гамлет, этот цвет ночной! Пусть зрак твой на Датчанина с приязнью...» Нет, не могу. Не могу!

Бросается на кресло, прикрывает лицо веером; веер вздрагивает.

Великий князь с брезгливостью наблюдает.

Клавдий снова поправляет корону, оттуда выпадает на сцену кусок ваты.

Великий князь объявляет перерыв.

– Зря его императорское высочество решил попробовать себя режиссером, – говорит Чайковский-младший, разбулькивая по рюмкам коньяк. – Уже третий состав. Так никогда и не сыграем. Еще?

Горлышко вопросительно наклоняется к рюмке фотографа. Ватутин помотал головой.

Буфет «Зимней Хивы», за столиком Чайковский-младший, Ватутин и Кошкин-Ego.

– «Быть или не быть, вот в чем вопрос», – декламирует Egoи выпивает.

За соседними столиками сидят Офелия, Тень отца Гамлета, еще пара актеров и скрипач Делоне в розовом пиджаке; атмосфера подавленная.

– А вы уверены, – произносит на полузевке Ватутин, – что нашему князю вообще нужна эта постановка, с премьерой и... прочим?

Egoбыстро закусывает и глядит на Ватутина:

– А что же ему тогда нужно? Для чего тогда все эти подготовки, репетиции?

– А ни для чего. Сами для себя.

– «Искусство для искусства», что ли? – говорит Чайковский-младший. – «Искусство для искусства»?

Выражение это ему нравится.

– Почему же только «для искусства». – Ватутин слегка отодвигается от стола и закидывает ногу на ногу. – Скорее, тщеславие. Семейное соперничество. Слышали, братец его, великий князь Константин Константинович...

– Который к нам в прошлом году...

– Да, он самый.

– Красавец!

– Красавец, – соглашается Ватутин и качает ногой. – Печатает свои литературные опусы под именем «К.Р.». А недавно написал пьесу...

– Да-да, я где-то читал, – вставляет Ego. – Что-то евангельское, собираются играть в театре.

– «Царь Иудейский». Ну и наш князь тоже в грязь лицом, значит, не ударил – вот вам, мол, «Гамлет»; в Петербург наверняка доложено. У вас «Царь Иудейский» – у нас «Гамлет»... – Ватутин замолк, поймав знаки, которые посылал ему Чайковский.