Вроятно, благодаря этому элементу, вечера и балы Кергареновъ славились въ Париж, какъ самые оживленные. Только старики сенъ-жерменцы, бывая у виконтессы, подшучивали надъ господствующимъ въ ея салонахъ французскимъ языкомъ: «c'est du fran`eais internationalis'e»! — говорили они. Одинъ изъ «безсмертныхъ» пошутилъ даже, что на большомъ пріем или бал у Кергареновъ можно услыхать семь и восемь французскихъ языковъ, настолько различныхъ, что разговаривающіе часто другъ друга не вполн понимаютъ.

Около полуночи отель Кергаренъ былъ переполненъ гостями, балъ разгорался. Несмотря на большіе размры всхъ комнатъ, на обширность танцовальнаго зала, было все-таки тсно и жарко. Въ зал танцовали вальсъ на небольшомъ свободномъ пространств, а для кадрили молодежи приходилось обращаться къ уличнымъ полицейскимъ мрамъ — тснить и осаживать публику.

Вся эта элегантная толпа составлялась здсь изъ двухъ элементовъ: французы и иностранцы. Первые длились на аристократію и разночинцевъ; вторые — на зазжихъ и осдлыхъ или какъ ихъ прозвали: les 'exotiques de Paris. Въ этой пестрой толп, поэтому, рядомъ съ господствующимъ курьезнымъ французскимъ языкомъ слышались во всхъ углахъ всевозможные рчи, діалекты, оригинальные носовые и гортанные звуки.

Когда създъ кончился, хозяйка, высокая и стройная брюнетка, съ большими черными глазами, но съ густыми бровями, какъ усы юноши, и черезъ-чуръ полными губами, которыя мшали ей быть истой красавицей, перешла въ угловую маленькую гостиную, гд отдльно собралась кучка близкихъ знакомыхъ. Усвшись въ кружокъ, мужчины и женщины весело болтали. За исключеніемъ одного англичанина и одного француза, вс остальные были соотечественниками между собой — русскіе.

На диван, въ оригинальномъ нжно-фіолетовомъ туалет, отдланномъ фіалками, сидла баронесса Фуртъ-фонъ-Вертгеймъ, русская нмка по отцу и мужу, москвичка по мсту рожденія, но католичка. Это была женщина, лта которой сразу было трудно опредлить, но, однако, далеко за тридцать, если не вс сорокъ. А между тмъ, она была настолько еще моложава и красива, благодаря чудному цвту лица, глубокимъ темно-срымъ глазамъ и милой улыбк, что ея никто не причислялъ къ пожилымъ женщинамъ.

Около нея на маленькомъ золоченомъ стульчик примостился почти съ опасностью сорокалтній толстякъ, типическій брюнетъ съ жирнымъ, будто опухшимъ лицомъ, гладко-остриженный «на нтъ», что скрадывало его большую плшь на маковк, и тщательно обритый. Его типичность произношенія, голосъ и манера говорить, частить, все ясно свидтельствовало о его семитическомъ происхожденіи. Это былъ журналистъ Жакъ Мойеръ, натурализованный французъ и акклиматизованный парижанинъ. Онъ вкрадчиво и подобострастно объяснялъ что-то баронесс полушопотомъ. Она смотрла въ его мигающіе глаза своими добрыми и тихими глазами въ упоръ и пристально и въ нихъ сквозило снисходительное пренебреженіе.

Въ углу близъ камина помстились рядомъ на диванчик очень юный блондинъ и его жена, смуглая какъ цыганка. Этого почти юношу, но уже женатаго, всякій легко призналъ бы здсь за барона Вертгейма по чрезвычайному сходству съ моложавой матерью.

Недавно обвнчанные Вертгеймы не разлучались и въ гостяхъ, но вели себя почти какъ дти, и на нихъ вс такъ и смотрли.

Съ другой стороны камина, на кушетк, въ красивомъ полулежачемъ положеніи, которое именуется позой «покинутой Аріадны», граціозно пристроилась, облокотясь на вышитую подушку, молодая женщина, графиня Нордъ-Остъ, бросавшаяся въ глаза оригинальностью и изяществомъ своей вншности. Сровато-золотистые, вьющіеся волосы, синіе глаза съ зеленоватымъ отблескомъ и поразительно блыя, нжныхъ очертаній плечи и руки длали изъ нея настоящую красавицу.

Графиня Кора, какъ ее звали вс уменьшительнымъ отъ имени Клеопатра, была истая русская, рожденная княжна Черниговская, но по типу ее легко можно было принять и за англичанку, и за голландку. За то ея мать была, какъ говорится, темнаго происхожденія и неизвстной національности, если не финляндка. Дочь уродилась вншностью въ мать, но была вдесятеро красиве ея. Около графини Коры сидлъ на маленькомъ табурет хорошо извстный во всемъ Париж спортсменъ, графъ Вячеславъ Загурскій, представитель уже третьяго поколнія обрусвшихъ поляковъ. Загурскій былъ извстенъ прежде всего какъ богачъ, хотя говорили въ Париж, что такъ какъ онъ уже лтъ семь страшно соритъ деньгами, то врядъ ли надолго хватитъ у него средствъ. Во-вторыхъ, Загурскій былъ извстенъ своей красотой. Но это былъ не славянскій типъ; онъ походилъ скоре на южанина. Нкоторые увряли, что это чистйшій типъ корсиканца. Смуглый брюнетъ, съ короткими вьющимися черными какъ смоль волосами, съ красивыми узкими глазами, отличавшимися страннымъ выраженіемъ, называемымъ по-русски «поволокою». У такихъ глазъ взглядъ сладко томный, добрый, иногда упорный, проницательный, но незлобивый. Взглядъ, говорятъ, всегда сводящій съ ума очень юныхъ двушекъ и уже пожилыхъ дамъ.

Загурскій болталъ больше всхъ, разсказывалъ свой подъемъ съ компаніей англичанъ на Монбланъ, затмъ сталъ подымать на смхъ польскую азбуку, говоря, что нелпо для одного звука употребленіе трехъ и четырехъ буквъ.

— И все это изъ ненависти къ Россіи, — говорилъ онъ. — Взяли бы русскую азбуку, если языкъ такой же.

Вообще онъ всегда демонстративно относился къ Польш.

Въ углу комнаты сидлъ, не вступая въ разговоръ, красивый молодой человкъ лтъ тридцати на видъ. Его каштановые волосы были гладко причесаны, почти прилизаны въ пластъ, а темно-русая бородка была острижена по мод `a la Henry III. Въ лиц его, правильномъ и выразительномъ, была нкоторая суровость, какъ отпечатокъ энергіи и силы воли. Впрочемъ, на этотъ разъ онъ былъ будто озабоченъ и особенно задумчивъ. Онъ не спускалъ глазъ съ дверей, какъ бы ожидая появленія кого-то… Только одинъ разъ, при взрыв смха отъ чего-то сказаннаго Загурскимъ, онъ оглянулся на гостей, приглядлся къ графу и проговорилъ мысленно:

«Ты и не предчувствуешь, что, можетъ быть, сегодня съ тобой случится. Да. Тебя… Другихъ никого нтъ».

Молодой человкъ былъ англичанинъ, собственно ирландецъ, и католикъ, въ то же время феній, но жилъ въ Париж уже очень давно. Хотя имя его было звучное — Ліонель, но фамилія была вульгарно простая, — Френчъ. За то онъ носилъ титулъ баронета и считался, съ его же словъ, дальнимъ родственникомъ лордовъ Вестминстеровъ и Марльборо. Впрочемъ, нкоторые англичане аристократы увряли, что это ничего не доказываетъ, можетъ быть и выдумкой и правдой, точно такъ же, какъ какой-нибудь monsieur Langlais случайно можетъ, конечно, быть дальнимъ родственникомъ какого-нибудь Монморанси или Ларошфуко.