Шрифт:
День ее перерождения наступил сто лет назад, после выстрела, что убил Линкольна и застопорил ход истории.
Неф с загадочного Островка возникла на свет Божий, потому что кто-то пришел и начал разгребать хлам, пока ее голова, ее лицо, ее смеженные стежками нити веки не показались в рамке пожелтевшей книжной листвы, сборников законов и ломких мышиных косточек.
А это был Тимоти Лайт, сын Джонатана и Присциллы Дарк — он-то и откопал Неф и уставился на нее.
— Ты кто? — крикнул он, словно рассчитывая услышать ответ. — Почему ты здесь? — спросил он.
И с губ позабытой женщины слетел ответ:
— Меня… — шепнула она.
Тимоти окоченел.
— Зовут, — прожужжала пыль на губах старой женщины.
— Что ты говоришь? — Тимоти нагнулся так, чтобы пыль коснулась его уха.
— Неф, — последовал профильтрованный шепот из-под зашитых век и пересохшего русла рта.
— Неф?! — Тимоти слышал это имя раньше, еще когда десять лет назад был трех лет от роду.
— Твоя… — шептали крупицы песка в уголках ее рта, — давно… усопшая, — шептала она, — пра-ро-ди-тель-ни-ца.
— Не может быть!
— Можжжет… — сказала намечающаяся трещина в барельефе рта.
— Нет!
— Не… кричи… — прошептал тот голос, слогами вещая из чрева двухтысячелетнего царства тихого эха. — Ты… меня… разрушишь.
И действительно, горстки сухого песка упали с ее запеленутых плеч, контуры иероглифов на груди утратили четкость.
— Как ты сюда попала? — спросил наконец Тимоти.
— Лучше, — сказала она, — спроси кто… позвал сюда… тебя?
— Кто?! — прокричал тот.
— … мягче…
— Кто? — мягко спросил он.
— Я, — ответила Пылевая Ведьма.
— Никто меня не звал.
— И все-таки ты услышал. — Речь старой женщины звучала теперь отчетливее, слоги стали сцепляться в слова, а слова — в предложения.
— Взгляни…
Крошечная спираль пыли взвилась над ее исписанным иероглифами бюстом, на котором боги жизни и смерти приняли столь же застывшие позы, что и ряды древних побегов маиса и пшеницы.
Глаза Тимоти становились шире.
— Ну? — прошептал ее голос.
— Этот. — Он коснулся лица ребенка, заброшенного на поле со священными животными.
— Я?
— Конечно.
— Так значит, это не совсем я устроил раскопки? Давно подразумевалось, что я найду тебя? Но как?
— Потому… что… что… конец. — Медленные слова падали крупицами золота с ее губ.
Кролик встрепенулся в груди Тимоти.
— Конец чего?
Одно из прошитых век древней женщины издало слабейший треск и приоткрылось, обнажив кристальный отблеск чего-то, сокрытого глубже. Тимоти взглянул на стропила чердака, куда этот луч упал.
— Всего этого? — сказал он. — Нашего дома?
— …да… — последовал шепот. Она зашила свое веко обратно, и свет полился из другого. — …Каждому в нем…
Легко, как ножки паука, ее пальцы тут и там касались пиктограмм на груди.
— Этому…
Тимоти отозвался:
— Дядюшке Эйнару.
— Тому, у которого есть крылья?
— Я летал с ним.
— Счастливый ребенок. А эта?
— Моя сестра. Сеси!
— Тоже летает?
— Без крыльев. Она выпускает разум в полет.
— Как призраки?
— Те, что проникают в уши людей, чтобы видеть их глазами!
— Счастливая девушка. А это? — Пальцы-паучьи ножки вздрогнули. Они указали на место, где не было символа.
— А! — Тимоти засмеялся. — Мой двоюродный брат, Рэн. Невидимка. Ему ни к чему летать. Может бродить повсюду, и никто не узнает.
— Счастливый человек. А это, это и еще вот это?
Ее сухие пальцы двигались и скребли.
И Тимоти назвал всех дядьев и теток, и кузин, и племянниц, и племянников, которые жили в этом доме вечно, или на худой конец сто лет, невзирая на плохую погоду, ураганы, войны. В нем было тридцать комнат, каждая полна паутины, ночных цветов и чихающих эктоплазм [5] , что застыли, ожидая когда бабочка-«мертвая голова» или траурница-стрекоза прошьет воздух в полете и откинет ставни вширь, чтобы темнота пролилась вовнутрь, смыв их отражения в зеркалах.
5
Здесь: появляющиеся («эманирующие») во время спиритуалистических сеансов «медиумы».
Тимоти назвал каждое лицо-иероглиф, и древняя женщина едва заметно кивнула пыльной головой, когда ее пальцы легли на последнее изображение.
— Я касаюсь водоворота тьмы? — спросила она.
— Да, нашего дома.
Так оно и было. Ибо там находился дом, изукрашенный ляпис-лазурью, отделанный янтарем и золотом, каким он и был, должно быть, еще со времен, когда о Линкольне и слыхом не слыхивали в Геттисберге [6] .
И пока мальчик смотрел, яркий рельеф стал осыпаться. Подземный толчок сотряс рамы и ослепил золотистые окна.
6
Геттисберг — город на юге штата Пенсильвания в США, близ которого произошло одно из крупнейших сражений Гражданской войны. 19 ноября 1863 года на открытии национального кладбища в Геттисберге Линкольн произнес свою самую знаменитую речь — Геттисбергское послание, заканчивавшуюся высеченными впоследствии на пьедестале памятника Линкольну в Вашингтоне словами о том, что в Америке демократия — это «правление народа, осуществляемое самим народом для народа».