Шрифт:
– Бог? – вопрошает дон Авито, когда дверь закрывается за доньей Эдельмирой.
– Я вам не раз говорил, что вы слишком уж щепетильны насчет господа бога, у вас какая-то теофобия, вроде болезни, а кроме того, с каждым надо говорить на понятном для него языке, иначе не будет взаимопонимания. Да и, в конце концов, велика важность помянуть бога для красного словца!..
– Однако же…
– Ну, а как еще объясняться с женщинами?
– О, женщина – тормоз всякого прогресса!.. Она почти не рассуждает…
– А делает вид, что все воспринимает…
– Она неудавшийся мужчина…
– Антисверхчеловек…
Дуэт продолжается в таком же духе, а под конец дон Фульхенсио, вспомнив Сократа в Платоновых диалогах, изрекает:
– Так вы согласны, Карраскаль, что мужчина представляет разум, а женщина – инстинкт?
– Конечно!
– Что женщина олицетворяет традицию, а мужчина – прогресс?
– Разумеется!
– Что женщина – это память, а мужчина – интеллект?
– Выходит, так.
– Что женщина представляет природу, а мужчина – разум человечества?
– Так оно и есть.
– Тогда решено: женщиной рождаются, а мужчиной становятся! – торжествующе восклицает дон Фульхенсио.
– Несомненно.
– А брак, как это ни прискорбно, друг мой, союз – природы с разумом, осмысление естества и объестествление мысли. Муж – прогресс традиции, а жена – традиция прогресса.
Карраскаль молча смотрит на simla sapiens, которая как будто смеется, потом переводит взгляд на плакат «Если бы не было людей, их стоило бы выдумать», а философ меж тем вытирает рот тыльной стороной ладони.
Когда дон Авито приходит домой, его антисверхчеловек целует Роситу в шейку, а та заливается хохотом от щекотки, и на все это взирает из своего угла Аполодоро, гений. с грустными главами.
Примерно в то же время в кабинет дона Фульхенсио входит его жена.
– Послушай, Фульхенсио, какого черта вы тут часами плетете всякий вздор?
– Да ты что? Вздор?
– А чем же еще могут заниматься два болтуна, у которых только и дела, что языки чесать?
– Ну, знаешь ли…
– Да-да, прекрасно я все понимаю; я тысячу раз тебе говорила уже о твоих дурацких теориях…
– Но ты же исключение…
– Нет, это ты исключение, Фульхенсио. Не надоело тебе еще перемывать косточки нам, женщинам?
– Да что это тебе взбрело в голову?
– Брось, Фульхе, ну-ка признайся, о чем вы тут сейчас сплетничали?
– Мы говорили о науке…
– Ничего себе! Вы уже злословие называете наукой!
– Да какая муха тебя укусила, Мира? К тому же ты у меня еще такая аппетитная!..
– Ладно-ладно, я вижу, ты мне заговариваешь зубы, увиливаешь, спровадить хочешь. Ты это брось, пойдем-ка, почитаешь мне, а потом прострочишь кое-что на машинке…
– Однако…
– Ничего-ничего, не беспокойся, я никому не скажу. Оставь эту чушь, идем!
VIII
Прошло время, и Аполодоро подрос уже настолько, что дон Фульхенсио счел своевременным назначить день для личной беседы с воспитуемым. Пока что он видел мальчика лишь мельком.
И вот наступил этот торжественный, волнующий день Философ ожидает будущего гения в таинственном полумраке кабинета, сидя в кожаном кресле возле simia sapiens, наполовину скрытый ворохом книг, покрывающих стол. Аполодоро входит, сердце его трепещет, и поначалу, пока глаза не освоились с полумраком, он видит только апостольское лицо дона Фульхенсио с обвислыми усами и полузакрытыми глазами, окруженное нимбом смягченного занавесками света. Философ разглядывает бледного долговязого юношу, у которого руки болтаются, будто развинченные в суставах, а верхняя губа вздернута, из-за чего рот слегка приоткрыт.
– Мой сын! – возглашает дон Авито, указывая на сына обеими руками, как торговец, демонстрирующий товар.
– Наш Аполодоро, – спокойным голосом уточняет дон Фульхенсио и, поскольку Аполодоро молчит, добавляет: – Так-так… так-так… он вырос!
– Большое спасибо! – бормочет Аполодоро, продолжая стоять столбом.
– Так-так… – говорит философ, встает и принимается ходить взад-вперед по комнате. – Садись!
– А я? – спрашивает дон Авито.