Наступление гласности ознаменовалось сменой языка – приходом прямой речи, недвусмысленной и ясной, но и освобожденной от требующей дешифровки сложности. Не прошло и полутора десятилетий, как эта прямая речь дала свои плоды в прозе «новых реалистов» с их социальностью. Тема и проблема, герой и его поступок опять стали важнее языка и стиля: прямая речь не требует изысков, более того – избегает их. Правда о «чеченских» (русских) солдатах, правда о русскоговорящем, правда об офисных менеджерах и т. д. – ничего, кроме правды. Привет «Новому миру» Лакшина и Кардина (боровшемуся с историческими фальсификациями). На этом фоне даже роман Владимира Маканина «Асан» действительно выглядит – и отчасти является – притчеобразным, а его рассказ «Кавказский пленный» – написанным стилистически затейливо. Хотя Маканин во многом оставил свои метафорические сюжеты в прошлом, но это такое прошлое, которое даром не проходит.

На самом же деле вся художественная литература – фальсификация. Всего двадцать лет назад вся «военная» проза проходила (непременное условие для публикации) через ПУР, нещадно цензурировавший отступления от дозволенного – вплоть до того, что Вячеславу Кондратьеву «срезали» количество водки, выпитой бойцами. Это комическая сторона, но есть и трагическая. Стоит прочитать письма Виктора Астафьева, чтобы понять, какие препоны преодолевала не соответствующая государственной «окопная правда».

А что делать с романом Георгия Владимова «Генерал и его армия» – из-за его Власова весь роман можно обвинить бог знает в чем, стоит только захотеть.

Это значит, что прежде всего под «фальсификацию истории» – и даже под позорный для страны государственный догляд за военными прозаиками – подпадают те, кто свободно писал и пишет об афганской, чеченской, Второй мировой войнах и кампаниях. Немок в освобожденном Берлине насиловали? Копелева под статью. Власов был неоднозначной фигурой? Владимова туда же. А Жуков? Жертвы? Его собственные мемуары? И вообще – генеральские мемуары? Это фальсификация или частичная правда? А где правда о Катыни? О перемещенных народах?

О пересмотре результатов Второй мировой. Да они ведь уже пересмотрены и продолжают пересматриваться – начиная с падения Берлинской стены в ноябре 1989 года. Все отпадение так называемого «восточного блока», конец Варшавского договора – это пересмотр, который произвела сама жизнь, новая история.

Живая история людей, все время прибавляющаяся и видоизменяющаяся, далека от скрижалей, начертанных властью. Напомню хотя бы о последних романах Петера Эстерхази и «Луковице памяти» Гюнтера Грасса, о спорах вокруг них, наконец о тиражах. «Луковица памяти» вышла в Германии – в первые полгода – полумиллионным тиражом. Потому что общество реагирует всеми своими нервными окончаниями на пересмотр истории, в данном случае личной, предпринятый Грассом. А ведь переводчица Евгения Кацева – в годы войны морской старшина – разорвала с ним дружеские отношения после предыдущей его книги, «Траектория краба».

Не пора ли современной русской словесности заняться работой памяти? Нет, она ждала и ждет – не знаю чего. Дождалась комиссии.

Но ведь у нас, куда ни кинь исторический взгляд, именно там настоящая, в отличие от художественной, идеологическая фальсификация. Будь то сокрытие данных об организованном голоде или минимум информации о саперных лопатках 9 апреля 1989 года в Тбилиси. Гласность, перестройка, Первый съезд народных депутатов, Сахаров, его смерть, история Собчака, его смерть… Где сегодня правда об этих событиях? Где фальсификация? В день рождения Сахарова, 21 мая, в Фонде Горбачева проходил «круглый стол», посвященный двадцатилетию Первого съезда. И правда Юрия Афанасьева – его интерпретация, комментарий и т. д. – сильно отличалась от «правды» Вадима Медведева, или Роя Медведева, да и самого Михаила Сергеевича, которому принадлежит бессмертная фраза у трапа самолета, доставившего его с семьей из Фороса: всей правды я все равно никому не скажу.

Трудно быть историком в России, еще труднее – историческим писателем. Романы и повести Юрия Давыдова пользуются несомненно меньшим интересом, чем историческая попса Радзинского. Владимира Шарова на страницах того же самого издания, где был напечатан его роман «До и во время» («Новый мир», 1993, №№ 3–4), обвинили в злостной исторической неправде сами сотрудники журнала «Новый мир». Они буквально восприняли исторические сдвиги («Сор из избы»), намеренно произведенные Шаровым, – впрочем, и до сих пор Шаров следует своей псевдоисторической поэтике. Невзирая на обвинения, кандидат исторических наук писатель Владимир Шаров продолжил печатать свои романы-фантасмагории в обличье исторических романов. Перелицовкой и метафоризацией истории занят Владимир Сорокин в своей дилогии, Татьяна Толстая в романе «Кысь»; успешно переплетают исторические ниточки и Леонид Юзефович, и Борис Акунин. В общем и целом писатели, обращающиеся к истории, как будто только тем и заняты, чтобы ее деканонизировать. Обстоятельства крепчают, но если придется сделать историческую петлю и вернуться к Эзопу, то перспектива для литературы грустная. Если не сказать – тупиковая.

В недавнем интервью газете «Ех Libris НГ» Валерия Нарбикова, ныне почти забытая, а лет двадцать тому назад модная молодая писательница (ее благословил в тогдашней «Юности» Андрей Битов), строго указала на то, что мне давно следует понять: времена Юрия Трифонова прошли. Упрек в собственной отсталости смиренно принимаю, упрек Трифонову– нет. Это времена Нарбиковой прошли: сейчас она напомнила о себе – правда, всего лишь интервью, а не стихами и не прозой, – и слава богу.

И призадумаешься: а где они, в недавнем прошлом – восходящие звезды новой, свободной российской словесности? Где Денежкина, без упоминания которой не обходилось ни одно литературно-критическое высказывание? Где Нарбикова? И почему замолкла так надолго, а от ее «Около» и «эколо» если что подзадержалось в моей литературной памяти, то исключительно первая фраза?

В литературу трудно попасть, еще труднее задержаться и практически невозможно в ней остаться – так, кажется, утверждал Корней Чуковский (который как раз относится к победителям).