Шрифт:
ГЛАВА XX
О том, как укрепились нити дружбы между Науфалем и отцом Меджнуна, как Меджнун убежал в степь и встретил там пастуха из племени Лейли, как безумец лишился сознания и уподобился барану или хотанскому джейрану, которого приносят в жертву в честь праздника «Курбан»
Кто ехал на верблюдице стихов, Тот песню пел, и был напев таков: Когда безумец в отчий дом вступил, Обрадовался тот, кто грустен был, Отец повеселел душой опять, Помолодела сгорбленная мать, В парчу одели сына, в тонкий шелк… Об этом деле разговор не молк, Сердца людей он заставлял расцвесть! Узнал и Науфаль благую весть. Он тосковал о юноше больном, Он горевал, скорбел душой о нем. Прогнал счастливый слух его печаль! И, чтоб Меджнуна видеть, Науфаль Помчался вскоре к племени Амир. Забыто горе в племени Амир, С любовью встречен знатный воин был, Прием сердечен и достоин был, За гостя каждый жертвой стать готов! И, дружбу выказав на сто ладов, Меджнун и полководец обнялись, Как две лозы, они переплелись. И долго в стане племени Амир В честь Науфаля шел веселый пир. Был весел Науфаль, доволен всем, Не видел, что Меджнун смущен и нем. Когда зашла вечерняя заря, Как Науфаль, отвагаю горя, Когда меджнуноликим небесам Предаться время пробило слезам, Разбросить всюду горсти звезд своих — Опресноки припасов путевых, — Тогда и гость дорогою прямой Направил скакуна к себе домой. Был весел Науфаль, ретив скакун, — По-прежнему невесел был Меджнун. Отец его, с собой наедине, Так думал: «Прибыл Науфаль ко мне, Меня возвысил он среди людей, Мой дом почтил он милостью своей. Мне полководец оказал почет… Какая цель его сюда влечет?» И вспомнил он: «Твердили все кругом: С Меджнуном Науфаль давно знаком, Меджнуна ради обнажил он меч, Меджнуна сыном он желал наречь, На дочери своей женить его… Да, склонен он вступить со мной в родство А нет, — зачем он прискакал в мой стан? У Кайса не такой высокий сан, Чтоб запросто к нам ездил Науфаль! Без повода он прибыл бы едва ль… Мы Науфаля посетим сейчас, — Того учтивость требует от нас, Проявим кротость в разговоре с ним, Потом слова о браке изъясним. Нам будет радость, если скажет: да! А скажет: нет! — смиримся мы тогда. И вот старейшин всех собрал глава. Одобрили они его слова. Решили: Кайс останется в дому, — Не подобает выезжать ему. И вот плеяды полночи зажглись, И люди, как плеяды, собрались, И двинулись они степным путем, И сто рассказов повели потом, И побасёнкам не было конца. Увеселяя так свои сердца, Достигли науфалевых шатров. Они нашли гостеприимный кров. Умом высок и светел Науфаль! Гостей с почетом встретил Науфаль, Он поместил их в лучшие шатры, И начались веселые пиры. И гости, молчаливые досель, Открыли, в чем их посещенья цель. Был Науфаль обрадован весьма. Благая весть для сердца и ума! Сказал: «Давно уже, по мере сил, Заботу о Меджнуне я вкусил, О браке слово я сказал давно, То слово крепкое навек дано, Отказывать не стану и теперь. Назад ступайте к стану вы теперь, А здесь для пира свадебного я Велю готовить яства, пития. Меджнуна сыном скоро назову — Желаньем этим только и живу». И свадьбы день назначил Науфаль. Приготовленья начал Науфаль, Чтоб угощеньем на пиру блеснуть… Простились гости и пустились в путь, Поехали, довольные собой, Не зная, чт'o им суждено судьбой.* * *
Случилось так: Меджнун в своем шатре Метался, как преступник на костре, Его объяла пламенем любовь, Лишила воли, в степь толкала вновь. И вырвался язык огня любви, И выбежал безумец в забытьи. Родных разбив надежды, — убежал, В пустыню без одежды побежал. Так мчится до заката солнца он, Не знает сам, куда несется он, — Любовь Меджнуна по степи несла. Но вот седое небо до Козла [13] Домчалось, наконец, издалека, Собрало звезды — капли молока, Лепешку приготовило оно, И снова солнце мира зажжено! И услыхал Меджнун блеянье вдруг, И стадо увидал баранье вдруг, И встретился в пустыне с пастухом, — Казалось, был ему пастух знаком, И пастуха страдалец поразил, Страдальца о здоровье он спросил. «Твой лик благословен! — Меджнун вскричал, — Скажи, где прежде я тебя встречал? Меня влечет к тебе твой добрый нрав!» Сказал пастух, к ногам его припав: «Мой жребий скромен — я пастух простой. К баранам отношусь я с добротой, С ягнятами беседую всегда, Лейли принадлежат мои стада. В народе я видал тебя не раз, Страданья школу ты прошел у нас, Давно я знаю про твою беду, Но я лекарство для тебя найду!» Меджнун, чтоб высказать любовь свою, Упал пред ним, он сделал бровь свою Подковкой для сандальи пастуха, Воскликнул: «О не ведавший греха! Твои слова, как душу, я приму, Вернул ты душу телу моему! Ты мертвых оживляешь, как Иса, В пастушестве творишь ты чудеса! О ты — Муса: твой клич законом стал! Ты — Аарон: твой жезл драконом стал! [14] Нет, Хызром стал ты на моем пути, Живую воду мне помог найти! [15] В ночи разлуки стал ты светом дня. Я болен страстью. Пожалей меня». Сказал пастух: «Благословен твой путь! Мой друг, со мной до вечера побудь, Мне ведомо влечение твое, Мне сладко излечение твое». И вот Меджнун весь день в пыли бредет, Но длится долгий день, как целый год. И вот заходит солнце. День потух. К становищу погнал стада пастух, Потом баранью шкуру показал: «Накинь ее на плечи, — он сказал, — Войди в нее, Меджнун, согни свой стан И стань четвероногим, как баран, И буду в стаде я тебя пасти, — Такого случая не упусти. Узнай: как солнце озаряет мир В созвездье Овна, так и твой кумир, Играя и резвясь в кругу подруг, Сюда приходит, на зеленый луг, Чтобы взглянуть, как мы доим овец, Блеснуть, как солнце, для простых сердец, Дойдет она до головы твоей, — Тогда на пери бросить взгляд сумей!» И вот Меджнун — таков его удел — Баранью шкуру на себя надел, И весь вошел в нее, согнув свой стан, — И стал четвероногим, как баран. И вот встает становище вдали, И вот бежит с подругами Лейли, — Так в ореоле звезд блестит луна. Она тоской великою полна, Огонь разлуки щеки ей ожег, — Покрыл румянец кожу нежных щек. И лепесток — лицо ее: оно Росой кровавых слез напоено. И локон уподобился метле: Смятенья пыль развеял по земле. Смятение сурьмит ее глаза, В них блещет молния, шумит гроза, Печали черный дым клубится там, Ресница каждая — убийца там! Разумного сожжет ее краса, Безумного убьет ее гроза. Воистину красавица она: Все гибнет, лишь появится она. Ей пери позавидовать могли б!.. Ее Меджнун увидел — и погиб. Такой издал он исступленный вздох, Что небо задрожало, мир оглох! Среди баранов он упал в пыли, — Как будто на закланье повели. Забывшись, он заплакал, и тогда Бараны разбежались, кто куда, — Друг друга забодали на бегу. Лишь он один остался на лугу. «Что это значит?» — думает Лейли. «Кто это плачет?» — думает Лейли. И видит: шкура на траве лежит. И видит: в ней возлюбленный сокрыт. Он в пепел превращен огнем любви. Нет, лучше мускусом его зови! Как мускус — черен, а в глазах — тоска, Худое тело тоньше волоска. И горестью раздавлена Лейли, И разумом оставлена Лейли, С Меджнуном рядом падает. О нет, То падает на землю чистый свет! Любовью гурия занемогла, С Меджнуном рядом гурия легла… Кто был в любви правдив и светел, тот Возлюбленную любящей зовет. Служанок робких охватил испуг: С подругою соединился друг! И побежали, быстрые, к Лейли, И подняли ее, и унесли. Шли пастбищем овец и кобылиц, Придумывая сотни небылиц, Чтоб успокоить родичей Лейли. И вскоре скрылись девушки вдали… Вот повесть, удивляющая мир: Когда владыка племени Амир, Вернувшись в дом, узнал о беглеце, — Зажег он слезы на своем лице. Он дал излиться пламенным слезам, Пошел он, плача, по его следам, И всех расспрашивал о сыне он, Безумного нашел в пустыне он, Нашел его, покрытого песком, И на руках понес его бегом, Достиг он стана, тяжело дыша: Сто раз хотела вырваться душа. Но вот Меджнуна ложе наконец! Меджнун очнулся: перед ним отец. Где был он? Память бедная глуха: Баранов он забыл и пастуха… В степях Аймана ты пасешь стада. [16] Твой пес — тебе я верен навсегда. Я только твой рассказ передаю. Возьми же руку слабую мою. 13
Но вот седое небо до Козла… —Имеется в виду созвездие Козерога.
14
Ты — Аарон: твой жезл драконом стал! — Намек на легенду, согласно которой жезл Аарона, брата Мусы (Моисея), превратился в дракона.
15
Нет, Хызром стал ты на моем пути, // Живую воду мне помог найти! — Имеется в виду одна из легенд о Хызре, который помог Александру Македонскому найти «живую воду».
16
В степях Аймана ты пасешь стада! — Традиционное обращение к богу. Айман — Йемен.
ГЛАВА XXI
О том, как после долгих уговоров отец Меджнуна добился от сына согласия жениться на дочери Науфаля и о том, как после свадебного пира во дворце Науфаля Меджнун убежал в степь, покинув невесту
Украшенный жемчужинами слов, Девичий лик рассказа был таков: Когда пришел в сознание беглец, Заплакал, горько жалуясь, отец, Увещевал Меджнуна без конца, — И тот, взглянуть не смея на отца, На землю, от стыда сгорая, лег, Он целовал следы отцовских ног, Молил отца: «Прости меня скорей, Я прибегаю к милости твоей!» Решив: сознался сын в своей вине, Раскаяньем наказан он вполне, Отец сказал: «Ты можешь быть прощен, Но должен жить, как требует закон. Вину свою ты искупи сейчас: Как я велю, так поступи сейчас». Меджнун всегда великодушным был, Он благородным и послушным был, Когда в мозгу не воцарялась мгла, Чужда ему невежливость была. Исполнен вежества прямых людей, Исполнен мужества святых людей, Несправедливости не выносил И неучтивости не выносил. Он так сказал отцу: «Твой правый суд И слово — пусть прощенье принесут. Твой приговор я с радостью приму, Я слову подчиняюсь твоему». От этих слов повеселев тотчас, Отец повел о сватовстве рассказ: «Единственный среди аравитян, О нет! Скажи: среди подлунных стран, — Был Науфаль заступником тебе, Всегда сочувствовал твоей судьбе, Всегда помочь твоей любви хотел, Но был тебе сужден другой удел… Его стараний счесть я не могу, Ты в неоплатном у него долгу, Ты должен повиниться перед ним, И будешь ты прощен отцом родным. Ты хочешь быть покорным до конца? Исполни просьбу дряхлого отца; Мне принеси повиновенья дань, А Науфалю верным сыном стань. Есть у него жемчужина одна, И сердце каждое влечет она. Таит живую розу красоты Девичий заповедник чистоты. Она красой затмила небеса, Сразила сто племен ее краса, Ее невольникам потерян счет, Открыться ей — невольный страх берет, Твое согласье — слава для меня, А твой отказ — отрава для меня. Прощу тебя, когда согласье дашь, И весь народ возрадуется наш». Язык Меджнуна так отец связал, Что «соглашаюсь я!» Меджнун сказал. Обрадовал отца ответ его, Людей созвал он племени всего, И вот выносят яства и вино — Припасы приготовлены давно. Одежды пира украшают всех, А на Меджнуне — драгоценный мех, Вот соболь черный, белый горностай, — Одетым в день и ночь его считай! И двинулся веселый караван, И показался Науфалев стан. Созвал и Науфаль своих гостей, Созвал он знатных и простых людей. Уселись приглашенные в кольцо, К законам счастья повернув лицо. И длился пир семь дней и семь ночей. И много было сказано речей, И много чаш осушено до дна, И радость остается им одна: Сейчас войдут в нарядах дорогих Прекрасная невеста и жених. Невесту девять спрятало завес, Как месяц девять спрятало небес. Жених красив, как солнце поутру. Ему готово место на пиру. И вот, красноречивый, как Иса, Восславил проповедник небеса, Хвалу и славу господу воздал И солнце с месяцем он сочетал. И деньгами осыпана чета, — Да будет жизнь в богатстве начата. Когда, сходна с невестой молодой, Заря закрылась темною фатой, И на земле, на пастбищах степных, Ночь на колени стала, как жених, И дорогих каменьев без числа На девяти подносах поднесла, [17] Тогда, смеясь над юною четой, Их вместе привели в шатер пустой, Смеялись, ложе разостлав для них, — Невеста не смеялась и жених. Свели, увлечены своей игрой, Купца — с товаром, Муштари — с Зухрой. Но мудрый Науфаль пришел потом, Людей он попросил покинуть дом, Закрыл от взоров любопытных вход, И разошелся по шатрам народ… А Науфаль сидел и пил вино, Но сердце было смутою полно. И, беспокоясь о судьбе детей, Он тихо встал, чтоб не привлечь гостей. И, крадучись, приподнял он кошму, И что же тут представилось ему? Узнав, что любопытные ушли, Привстала сразу дочь его с земли, Привстала, чтоб у ног Меджнуна лечь, И повела потом такую речь: «Единственный средь мира и в любви! Сияют верностью глаза твои! Из-за страдальческой любви к Лейли Ты притчей стал для жителей земли, И славят все влюбленные тебя, Твою любовь навеки возлюбя. Лейли ты отдал сердце и покой, Зачем же в брак вступаешь ты с другой? Желая наших радовать отцов, Зачем ты сердца заглушаешь зов? О юноша! Ты — царь страны любви И всех, чьи помыслы — верны любви! И я внушила страсть душе одной, И у меня есть милый, есть больной, Из-за меня сгорает он в огне, Привязан путами любви ко мне. И я люблю, горю я вместе с ним, Но пламя наше в тайне мы храним. Подумай сам: что будет, если вдруг Услышит он, что мне Меджнун — супруг? Как нынешнюю ночь он проведет? Не в силах жить, он гибель обретет! Отныне тайну знаешь ты мою, О милости, Меджнун, тебя молю: Поняв, что я перед другим в долгу, Что поступить иначе не могу, — Ты встанешь и покинешь мой шатер, Не выставив народу на позор. Из-за меня гонения прими! Ты строго будешь осужден людьми, — Пусть ополчатся всюду на тебя, Но я молиться буду за тебя! Так счастье дашь ты сердцу моему, Меджнун! К тебе взываю потому, Что с прочими людьми не сходен ты, Великодушен, благороден ты! Надеюсь я, что бог, дающий свет, Убережет Лейли от всяких бед. Жемчужину, рожденную для нег, С тобой соединит господь навек!» Меджнун ответил: «В радости живи! Печальная — счастливой будь в любви! Любя, одежды верности надень. Да будет бог с тобою каждый день. Я понимаю боль любви чужой — И я скорблю израненной душой. Упреков не страшись: вот я стою — Пусть падают на голову мою! Прощай. Тебе не причиню я зла. Я сам хотел уйти. Ты помогла». Так, пожелав ей много долгих дней, Он проявил великодушье к ней, Ей братом стал, ее назвал сестрой, И вышел он и скрылся за горой. Опять он по степи решил блуждать, В пустыню горя он ушел опять.17
На девяти подносах поднесла.— Речь идет о девяти небесных сферах.
* * *
Был Науфаль беседой изумлен. Своим ушам с трудом поверил он! Весь разговор, подслушанный в тиши, Потряс его до глубины души. И воин встал, и полон был тоской, И тяжело пошел он в свой покой, Как тот, кто крепким опьянен вином, Не ведая, что бендж таился в нем. Что предпринять ему? С чего начать? Нельзя рассказывать, нельзя молчать!.. А за другой стеною в эту ночь Скрывался тот, кого любила дочь. В руке держал карающий кинжал, От ярости и ревности дрожал: Замрут в блаженстве, — душу погубя, Он их убьет сперва, потом себя! Но был он чистой страстью опалим, И смилостивилась любовь над ним. Он, у Меджнуна чистоте учась, Меджнуном был обрадован сейчас. Меджнуновым величьем поражен И разумом девичьим потрясен, Он понял, что любимая верна: Любовь неколебимая видна! К земле припал он, в нем вскипела кровь, Он сделал явной скрытую любовь. Терпенье робкое замолкло в нем, — Любовник пламенный ворвался в дом, Перед любимой головой поник. Испуганная, — подавила крик, И сердце друга ласково взяла, И голову страдальца подняла, Укрыла голову в своей тени. Давно друг друга жаждали они, До этой ночи, жажде вопреки, Не подавала встреча им руки, Но был их пламень чистым, не плотским, И подало свиданье руку им. Безгласные, слились они в одно, Их опьянило близости вино. Но птица утра прокричала вдруг, И вот с возлюбленной расстался друг… Когда заря-невеста поднялась, Белилами рассвета набелясь, И небеса прислуживали ей, Держа пред нею зеркало-ручей, Тогда решили гости поутру Направиться к счастливому шатру, И, радостные, вместе все пошли, К Меджнуну и невесте все пошли. И что ж? Нашли одну, а не двоих. Увидели невесту. Где жених? Два племени заплакали тогда, Два племени погибли от стыда! И головою Науфаль поник. Был скован немотой его язык! Но все же долее молчать не мог. Сказал: «Так пожелал всевышний бог, Судьба такая свыше суждена, Не ваша здесь и не моя вина, Здесь не виновны даже сын и дочь. Забудем все. Не в силах мы помочь». И, проводив гостей, вернулся он, Упал на землю, растянулся он, От всех скрывая, как душа скорбит, Скрывая боль страданий и обид… О лекарь мой искусный! Болен я, Твоим леченьем недоволен я. Когда тебе меня взаправду жаль, — Верни мне душу, прогони печаль. ГЛАВА XXII
О тому как справили свадьбу Ибн-Селляма и Лейли, как Лейли убежала в степь и встретилась там с Меджнуном
По всем страницам пробежав, калам Такую повесть поверяет нам: Немало в небе вероломства есть, С обманом у него знакомство есть, И шутки начало шутить оно! А шутки — что? Бесстыдство лишь одно! Меджнуну повелело: «В брак вступи!» И в то же время мчится по степи Со всеми родичами Ибн-Селлям: Он в стан Лейли велел скакать коням! С почетом племя встретило гостей — И жениха, и всех его людей. И свой народ созвал отец Лейли, И вскоре кубки пира принесли. Продлилось пиршество немало дней, А наливались кубки все полней. Но только свадьба веселит пиры! Дождались гости радостной поры. И выбран был благословенный час, Для двух народов незабвенный час. И проповедник высунул язык — Он попусту давно болтать привык — И закрепил он брачный договор, И все пошли к Лейли, в ее шатер, Вступили в целомудрия приют, И вот луну дракону отдают. Невесту к Ибн-Селляму подвели, Он руку протянул руке Лейли, Но странный случай с ним произошел. Страдал он сердцем. Был недуг тяжел И мучил Ибн-Селляма издавна. К тому же много выпил он вина, Как будто заливал вином пожар, — И на пиру его хватил удар. Все тело судорогой сведено, — Вперед запомнит он, как пить вино! Но вот затих, недвижный, как мертвец, И люди все подумали: конец. Казалось, был он смертью покорен… Смех свадьбы стал рыданьем похорон. И жениха скорее унесли — Забыли о невесте, о Лейли. От горьких дум, которым нет числа, Павлиньи сломаны ее крыла. И думы ей покоя не дают, Уйдут — придут на смену сотни смут. Она решила ночью мертвой лечь И притаила ядовитый меч. Желанье Ибн-Селлям не утолит, Она себя от мира удалит! Она свободной сделает себя, Умрет, единственного полюбя! И выбран этот меч недаром был: Наказан Ибн-Селлям ударом был… Коварству неба где найти предел! Как много в мире непонятных дел! И вот одно: Меджнуна и Лейли — Две несказанных радости земли — Ударила судьба такой волной, Что двое сделались четой одной. Но две жемчужины разлучены: Тот — мужем наречен другой жены, Той — суждено другому стать женой — И что же? Нет отверстья ни в одной! И все это в одну случилось ночь! Как вероломство неба превозмочь? Не знают новобрачные родства, Чужими стали, в брак вступив едва. Или для них и час, и день, и год Один и тот же выбрал звездочет? О нет: и звездочет бессилен тут. Ведь сказано: «Все звездочеты лгут!»* * *
Когда, решив: жених сейчас умрет, — Стоял всю ночь вокруг него народ, Тогда вернулось мужество к Лейли: Свободна от супружества Лейли! Пока без чувств лежал ее жених, Тихонько, незаметно для родных, Она покинула отцовский дом И скрылась вскоре за степным холмом. Куда идет? Не ведает сама, Не видно стана за песком холма… И в ту же сторону Меджнун идет, Не сам идет — любовь его ведет, И приближаются в степной дали Лейли к Меджнуну и Меджнун к Лейли! Его печальный голос ей знаком: Животворящим он звенит стихом. Меджнун ее дыхание вдохнул, Ее благоухание вдохнул. К Меджнуну подошел его кумир. Подобной встречи не запомнит мир! И друг на друга смотрят, не дыша: Вернулась к телу слабому душа. Теперь им нужен был один творец! Для двух жемчужин был один ларец! Два солнца всходят на одной земле. Две розы зреют на одном стебле. В едином теле две души сошлись, В глазу едином два зрачка зажглись. Дух плотью стал, и духом стала плоть — Единой сделал двойственность господь. Слил виночерпий вина разных лоз И чашу единения поднес, Любовным зельем сделалась она, Он сделался поклонником вина. Он захмелел, она пьяным-пьяна, И тот, и та — поклонники вина. Два имени у них — что из того? Единое мы видим существо! Слились две капельки живой воды. Их не разнять, напрасны все труды! Она — вода, он — сахар в их судьбе. Всю воду сахар притянул к себе. Она — вода. От вздохов он дрожит, Он пузырьками по воде бежит!.. Над ними небо сжалилось на миг, И сон в глаза жестокости проник. И каждое дыхание земли, И каждое создание земли, Все крохотные твари в эту ночь Стремились двум любовникам помочь. Раскинул нитку длинную паук: Закрыл их паутиною паук. Чтобы влюбленных скрыть, на мир легло Летучей мыши серое крыло. Чтоб не тревожить их, комар замолк. Глаза прикрыл мохнатым ухом волк. Замолк и филин, тяжело вздохнув, Под перьями он свой упрятал клюв. Бродил в степи с баранами пастух, — Вошел в его собаку сонный дух, И на нее, чтоб не будила стан, Накинул из бараньих шкур аркан. [18] Чтобы лиса проснулась лишь к утру, Ночь окурила всю ее нору. Заснули насекомые в степи. Спокойно спят пасомые в степи. И все летающие твари спят. И все кусающие твари спят. За жертвою не скачет крупный зверь. Не воет и не плачет малый зверь. Ослабли силы четырех стихий И стали неожиданно тихи: Вода бурливой не шумит волной. Не гонит пыль густую вихрь степной. Дыханье стужи дремлет под замком, И пламя не болтает языком: Оно завесой шелковой встает, Чтоб войско стужи не сошло с высот. Луны лепешка скрыта темнотой, И стала ей земля сковородой. От глаз Меркурий отгоняет сон, «Воистину, готовы…» [19] — пишет он. Венера не читает книг своих, В руках Венеры звонкий чанг затих. Любовников дурной не сглазит глаз: Его проколет Марс копьем сейчас. Воззвал Юпитер к совести судьбы, Он распростер ладони для мольбы. Сатурн влюбленным робкий шлет привет, И ночи цвет — Сатурна робкий свет, [20] Но руки вымазала ночь в смоле, Чтоб не нашел рассвет пути к земле. Боится утро холодком пахнуть, На пепел ночи ветерком дохнуть, Не дышит утро истинное здесь, — Дыхание развеет пепел весь. И даже утро ложное, поверь, [21] Такое осторожное теперь! Не виден людям утренний рассвет, Светильников для них на небе нет, Чтоб разлучить влюбленных не могли!.. Как чуден мир: Меджнуна и Лейли Преследовали небеса всегда, — В одну лишь ночь исчезла вся вражда! Душа и тело, — вот они слились, Как плющ и кипарис, переплелись. Один целует ноги у другой, Ласкает шею робкою рукой. Она — ладони сетью заплетет, Как волосами, друга обовьет, А то ведет ладонью по глазам, По шее, по лицу, по волосам. Он тоже к сердцу друга припадет И локонами руки обовьет, И кудри — как чудовище-дракон: Всегда хранит сокровище дракон! Она, смущаясь, кудри соберет И — спутанными — пыль с него сотрет, И говорит: «О, пыль тоски твоей Татарского мешочка мне милей!» [22] Свиданием с возлюбленным пьяна, Себя Меджнуном чувствует она. В Лейли мечтает воплотиться он: Игрив и ласков, как девица, он! Она есть он, отныне он — она. У них одно дыханье, жизнь одна. Не страшен путь греха такой чете: Их даже грех приводит к чистоте. Кто чистотою равен им, для тех Вовек любовь не превратится в грех, Влюбленный должен чистым быть всегда: Любовь желанью грязному чужда! Соединила двух людей любовь, — Решило небо стать жестоким вновь, И ложным утром озарило всех: Раздался вероломный, лживый смех. Взлетели искры утра выше гор, В груди Меджнуна запылал костер. Подобна утру светлому Лейли, — Росой кровавой слезы потекли. Прошла для них свидания пора, Настала расставания пора. Лейли, роняя красный цвет из глаз, О прошлой ночи повела рассказ, И на слова Меджнун переложил Все то, что прошлой ночью пережил, Один другому ноги целовал, Один другому сердце разрывал, Ожог разлуки ожигая вновь, Немые руки обретая вновь. С любимым быть на ложе — хорошо, Но и расстаться — тоже хорошо! Ушла Лейли: скрывается луна, Созвездием скорбей окружена. Пошел безумец по тропам степным: И боль, и горе следуют за ним… Свиданья ночь пришла, чудотворя, Но сеть разлуки нам плетет заря. Пусть ночь продлится век, — всё жаждем нег. Как вздох, как вздох один, промчится век! 18
Накинул из бараньих шкур аркан.— По древнему поверью, чтобы собака, сторожащая стадо, крепко заснула, дух сна накидывает на нее аркан, сплетенный из шерсти охраняемых ею животных.
19
«Воистину, готовы…» —Начальные слова 51 стиха 68 главы Корана, служащие талисманом от дурного глаза.
20
И ночи цвет — Сатурна робкий свет.— По представлениям древних астрономов, эта планета испускала темноватый, тусклый свет.
21
И даже утро ложное, поверь.— То есть первые проблески зари.
22
Татарского мешочка мне милей! — Имеется в виду лучший сорт мускуса.
ГЛАВА XXIII
О том, как Меджнун поднялся на гору Неджд, вспомнил свою Лейли и воспел джейрана
ГЛАВА XXIV
О том, как умерли родители Меджнуна, как Меджнун увидел их смерть во сне и пришел к ним на могилу
ГЛАВА XXV
О том, как страдала Лейли, узнав о смерти родителей Меджнуна
ГЛАВА XXVI
О том, как осенью погасла свеча жизни Лейли и улетела из клетки тела душа Меджнуна
И ветер осени дохнул чуть свет, И сад в соломенный окрасил цвет. Повсюду листья желтые висят, Как будто заболел желтухой сад. И ноги протянули, и легли Иные листья на одре земли, — Был стебель вытянутою ногой! Да, ждал кончины сад полунагой! Увы, осенний ветер был таков: Он отнял веру в жизнь у лепестков. Дрожали все деревья, все сады, В сараях темных спрятались плоды, Под натиском осенних холодов Лишились ветви листьев и плодов. День ото дня глядит печальней сад. Для пыли стал опочивальней сад! Безгрешным он, себя очистив, стал, Страною звезд он из-за листьев стал! Сто тысяч листьев светятся во мгле, — Сто тысяч звезд на вымокшей земле! Звезда — как зеркало, и взор привлек, Изображая ручку, стебелек. Нет отраженья в зеркальном стекле, Ведь золото мы видим на стебле! Как слезы на лице любви чисты, На красных ветках желтые листы. Над купами деревьев воздух мглист, Письмо о смерти — каждый желтый лист. Разбросил ветер листья на воде, — Взгляни на воду: золото везде! О нет, вода блистает лезвием, А золото — ножнами назовем. Чудесен в эту пору виноград. Плоды червонным золотом горят, Как перстни на прекраснейшей руке. Иль это хна пылает вдалеке? Ушли те дни, когда светла роса, У гиацинта вьются волоса, Когда тюльпаны жгучи, как огонь, И красной краской пачкают ладонь. Пришли те дни унылые, когда Одета белым мрамором вода. Упрямый ветер не щадит дерев, Вздымает к небу свой протяжный рев, И соловей, страдая без тепла, Под собственные прячется крыла. Дохнул осенний ветер на весну, — Лейли к последнему склоняет сну. Вступила осень в розовый цветник, Цветку велела, чтоб к земле приник, Сровняла пальму сильную с землей, Сровняла розу с пыльною землей, Шафрана разливая желтизну, На осень переделала весну. Лейли, что садом красоты была, Что розой райской чистоты цвела, — Лейли осенней сделалась порой: Весна казалась осенью второй. Болезни ветер дул в лицо сильней, Распутались узлы ее кудрей. О, волосы арканами зови: Они арканы для людей любви! Царица прелести земной больна, — Освободила пленников она, И нет ограды узникам любви, Свободе рады узники любви, Один лишь пленник хочет жить в тюрьме. Но этот пленник — не в своем уме: Две брови пленник распростер сейчас, Чтоб радость не вошла в жилище глаз… Лежит в слезах царица красоты. Чтоб светом озариться красоты. К царице смерть-прислужница идет, Румяна на лицо ее кладет. Но пот бежит, как слезы по письму, — Он смыл румяна, индиго, басму. И сморщились медовые уста, Нет, запеклись пунцовые уста, От слов закрылись: надобно молчать, — Там прыщики похожи на печать! На подбородке впадинка была, — Теперь голубка там гнездо свила, То есть: голубку ожидает смерть, Открыла впадину земная твердь. И покрывало было ей дано: Фиалкового цвета полотно. То есть: на солнце, что навек зашло, Фиалковое облако легло… Решила: мир земной — уже чужой, Уже расстаться надобно с душой! От всех спешит избавиться она, И вот лежит красавица одна, И только мать она зовет к себе И говорит ей о своей судьбе: «Ты, чья душа моим жильем была! Не помни мной содеянного зла! Как жертву, отклоненную людьми, Мою больную душу ты прими. Я — только огорченье для тебя. Как вымолю прощенье у тебя? О, проживи я много тысяч лет, И то моей вине прощенья нет! Но губит осень все цветы в саду. Настало время: скоро я уйду… Смерть надо мной уже нависла. Нет! Она пришла! Таиться смысла нет: Ты знала все, в душе терзалась ты, Хотя незнающей казалась ты. Теперь, когда я в землю ухожу, Не плачь о том, что я тебе скажу, Не проливай потоки слез в тиши, Не разбивай своей больной души. Тебе тяжел, я знаю, мой совет. Но выполни, молю, другой завет: Пусть эту розу победил недуг, — Не плачь, когда цветок уйдет на луг, И если солнце навсегда зайдет, Пусть не затмится пылью небосвод. Но люди, звери, горы и леса Поймут твоей печали голоса. Пески сухих пустынь, полынь степей Услышат громкий стон твоих скорбей. И тот, кто болен, слаб и одинок, Кто весь — печаль от головы до ног, Чья жизнь сгорела в медленном огне, В ком вместо жизни память обо мне, — Как ветер, гонит он пустынный прах, Как эхо, обрывается в горах! — Когда услышит обо мне слова, Когда узнает он, что я мертва, Тогда расплавится его душа, С моей душою встретиться спеша. Отдаст он душу, обретет покой: Он оболочку сделает пустой. А то — среди живых пойдет ко мне, Как солнце дней моих, придет ко мне! Он, одержим любовью, подойдет, Как солнце, к изголовью подойдет, Печаль забудем, и любимый вновь Покажет людям, какова любовь! С моим он прахом прах смешает свой, Навек поникнет мертвой головой. Моей мольбе не откажите вы; Почет Меджнуну окажите вы. Любви почившей послужите вы, Его со мною положите вы. Мать! Ненависть забудь, поспорь со злом. Добро и милость сделай ремеслом. Меджнуну саван сшей — не согреши! Из покрывала собственной души. Меня в тот саван белый заверни; Два тела — милость сделай — заверни! Все нужное, как сыну, приготовь: С ним дочь твою соединит любовь. Для двух детей стели одну постель, Клади в одну и ту же колыбель!» Закрыв глаза от материнских глаз, «Меджнун!» произнесла в последний раз, Не вспомнила ни разу о Лейли… И руки смерти на лицо легли, И солнце смертная закрыла тень, И мать увидела свой черный день. И сердце неба кровью залилось: Крик матери пронзил его насквозь. И трижды мать вкруг ложа обошла, Шатер, на смерть похожа, обошла, Упала перед изголовьем ниц, Потом соленой влагою ресниц Лицо почившей стала щекотать, Как будто говоря: «Не время спать, Открой глаза, открой, смеясь, уста, Мне без тебя вселенная пуста!» Чтоб дать немного своего тепла, Под мышку руки дочери брала, — Но то, быть может, из объятий сна Лейли тянула за руки она? Откинув кудри от ее чела, Показывала, как Лейли светла, Как будто говоря: «Проходит ночь, Родился день, пора проснуться, дочь!» Поднимутся, быть может, вежды? Нет: На пробуждение надежды нет! И мать, воздев ладони к небесам, Дав распуститься белым волосам, Слезам кровавым вылиться из глаз, — Ногтями в старое лицо впилась. Как разрывает утро ворот свой, Рассыпав искры света над землей, Она, как ворот, грудь разорвала, — И светом сердца озарилась мгла. Взывала мать, рыдая: «Горе мне!» Стонала мать седая: «Горе мне! Мерещится спросонок это мне? Проснись, мой верблюжонок! Горе мне! Открой глаза: дай солнце нам опять, Чтоб захотелось девушкам гулять, Чтоб разбежались по саду цветы. Все ждут они: пойдешь ли с ними ты? Подруг нарядных много собралось! Дай гиацинты мне своих волос, Их локонами землю обовью, Их запахами землю оболью! Сокровищницу сладостной красы — Твое лицо — украсят две косы: Сплету я косы — будут две змеи Оберегать сокровища твои. Окрашу я глаза твои сурьмой, Окрашу брови я твои басмой: Глаза — мечи турецкие — должны Упрятаться в зеленые ножны. Твое лицо я нарумяню вновь: Прибавлю я своих царапин кровь. Я индиго на щеки положу, — Зрачок дурного глаза поражу. Я родинку поставлю на щеке, Как семечко в петушьем гребешке. И покрывала длинные твои На волосы накину я твои: Закрыта будет сторона одна, Другая будет сторона видна. Одену плечи в розовый наряд, — О нем с восторгом все заговорят. Ты с девушками племени пойдешь, Как искушенье времени, пройдешь, Всех освещая, обольщая всех, Пустынников святых ввергая в грех! Иди, — любимого найдешь в саду. Меджнун вопит и стонет, как в аду, В беспамятстве сейчас он упадет, Но жизнь вернет безумцу твой приход. Ты не придешь — он прибежит сюда, Что я смогу сказать ему тогда? Где слово я, в смущении, возьму? Как буду я смотреть в глаза ему? Не повергай в печаль друзей твоих! Ужель тебе не жаль друзей двоих? Ужель тебе не жаль двоих сердец?..» Так плакала. А за стеной отец О землю ударялся головой, Метался, ворот разрывая свой. Был весь народ в печали о Лейли. Народ кричал и плакал: «Вай, вайли!»