Из ванной она вышла другой женщиной. Если сыну суждено проживать один день за шесть, значит и насыщен он должен быть, как шесть дней. Она сделает все возможное, чтобы осуществить это. Если нужно, она уволится с работы. Снимет со счета все деньги, которые откладывала на университет для Персиваля («Ему теперь это не понадобится, не правда ли, дорогуша? Как видишь, во всем можно найти светлую сторону»). И еще. Где-то на свете есть еще пятьдесят мальчиков и девочек (даже пятьдесят два!), которые вполне могут стать ему друзьями. Она найдет их, хотя бы некоторых из них, хотя бы тех, что находятся в Соединенных Штатах Америки. И она заставит их, черт побери, подружиться с ее сыном, даже если для этого ей придется сплясать перед ними джигу-дрыгу.

С таким планом было легче двигаться по жизни. О том, что будет потом,когда все планы кончатся, она старалась не думать.

Уилкинс (а может, Уилкинсон) ничуть не удивился, увидев мисс Тис снова у себя в кабинете. Напротив, складывалось впечатление, что он ждал ее. То, с какой готовностью он отложил свои бумаги и поднялся ей навстречу, говорило о многом.

– Я рад, что вы пришли, мисс Тис, – заговорил он, присаживаясь на угол стола. – У меня для вас хорошие новости. Фонд генетических исследований согласился спонсировать программу реабилитации вашего сына.

Кресло, в которое усадил ее Уилкинс (или Уилкинсон), было низкое и глубокое, оно затягивало как трясина.

– Программу реабилитации? – пролепетала она. – Что это значит?

– Это значит, – говоря, он покачивал ногой в туфле под змеиную кожу, видимо, для большей убедительности, – что Фонд берет на себя полную заботу о вашем сыне. Обследование, проживание, питание, даже обучение. Вам не надо будет ни о чем беспокоиться.

– Не надо ни о чем беспокоиться? – как эхо повторила Алина.

– Вот именно. Эти ребята организуют все в лучшем виде. – Он нависал над ней, доминировал благодаря своей учености, опыту, профессионализму и тому, что стоял, опираясь об угол стола, а она сидела в глубоком, засасывающем как трясина кресле. – Ему даже будут выплачивать небольшую стипендию, так сказать, на карманные расходы. Должен сразу предупредить, мэм, программа довольно интенсивная. Но вам разрешат видеться с сыном два раза в год.

До нее начало доходить.

– Вы хотите сказать, сэр, что моего сына, как какого-нибудь кролика, запрут в клетку, чтобы ставить на нем опыты, а я не должна буду ни о чем беспокоиться?

– Да, но… – начал было (явно не ожидавший возражений, а потому несколько оторопело) врач, но она не дала ему говорить.

– Что я всего двенадцать раз увижу своего сына, прежде чем он умрет? Какая щедрость! Зато не надо ни о чем беспокоиться. Молчите, не перебивайте! А не приходило вам в голову, господин благодетель, что я ХОЧУ беспокоиться? Я ХОЧУ беспокоиться о своем сыне! – Уилкинс (Уилкинсон) снова попытался вставить слово, но уже ничто не могло остановить ее. – Я хочу дать ему столько любви, сколько он получил бы, проживи как обычный ребенок. И послушайте-ка вот что, мистер. Никакая программа реабилитации, даже самая лучшая, не заменит ему мать. Как вы смели! – продолжала она, переведя дыхание. – Как смели вы обо всем договариваться, не спросив меня!

– Но мы спрашивали! – в отчаянии закричал Уилкинс(он). – Мы уже говорили с отцом мальчика, и он сказал, что не против…

– Ах, вы поговорили с отцом! – с непередаваемым сарказмом перебила Алина. – А сказал вам этот папочка, что бросил нас ровно через месяц, как узнал про болезнь сына? Сказал, что два года даже не звонил ему? Вот о чем он должен был сказать в первую очередь!

С этими словами она выбросила себя из кресла и выскочила из кабинета, хлопнув беленой дверью. Но, вспомнив, зачем приходила, Алина тут же вернулась.

– И вот еще что, – сказала она, – вы там, кажется, говорили о пятидесяти двух детях с таким же заболеванием. Я хочу, чтобы вы дали мне их адреса. Мне наплевать, если это медицинскя тайна. Мне нужны эти адреса, и если вы мне их не дадите, я заберусь ночью в ваш кабинет и украду всю картотеку.

Результатом ее настойчивости стал адрес семьи Хопкинсов (мама, папа, дочка), которая (вот так неожиданная удача!) проживала в том же самом городке, что и семья Тисов. Ну разве не поразительное совпадение. В мире всего пятьдесят два случая детской прогерии, и два из них в городке с населением пятнадцать тысяч. Такое не может быть случайностью. Впрочем, какое Алине было до этого дело. Сжимая в руке бумажку с адресом, она выруливала с платной больничной стоянки. Всю дорогу ее сопровождало яркое калифорнийское солнце. В голове крутились слова, которые она скажет сыну: «Перси, познакомься, твоя новая подружка Джессика».

Хопкинсы жили в опрятном двухэтажном домике на окраине города. На стук открыла рыжеволосая женщина лет тридцати пяти (Алине было двадцать шесть), в свободном свитере и джинсах, расшитых цветами.

– Меня зовут Алина Тис, – сказала Алина. – Моему сыну Персивалю исполнилось шесть. И у него синдром Хатчинсона-Гилфорда. Могли бы мы поговорить?

Женщина молча посторонилась (в ее волосах вспыхнуло солнце), и Алина вошла в дом. Она огляделась с любопытством и удивлением. Ничто в этом просторном светлом холле не говорило об унынии и трагедии. На стенах висели фотографии спокойных, счастливых людей. И у женщины было спокойное, счастливое лицо. На мгновение Алина даже засомневалась, не ошиблась ли адресом. И еще она заметила в вазочке на пианино удивительно красивые свежие цветы. Кажется, это были лилии. (Алина плохо разбиралась в садоводстве. Но она знала, что если надо, она будет разбираться в садоводстве, астрономии, квантовой физике, черной магии, в чем угодно, лишь бы это сделало ее сына чуточку счастливее.) Женщина предложила ей садиться. У нее была красивая высокая грудь и красивый глубокий голос.