По мере подхода волонтеров баррикад становилось больше. Впереди нас выстроились еще три-четыре линии, вплоть до ИТАР-ТАСС. С какими-то рогатками, ежами, частоколами из ящиков. Сзади нас до ворот на Тверскую появились две линии. Это уже было препятствие. Даже для «Альфы». Пока всех не убьешь, тебя просто повалят и отберут оружие. В эту ночь мы сожгли все окрестные заборы, Лужкову в убыток… К утру Ростислав Макушенко, один из старейших дээсовцев, добрался к нам из Петербурга… Мы не видели парада актеров и писателей по РТР, это все было для сидевших дома обывателей. Мы не слышали речи Гайдара у Долгорукого. Мы сидели на своем боевом посту и знали, что не имеем права отлучиться. Нам ничего не надо было объяснять. Нас не надо было ни обнадеживать, ни агитировать.

Уже после полуночи за мной пришел журналист с «Эха Москвы» и повел выступать в студию на Никольской. Боже, как преобразилась Тверская! Через каждые 40 метров — баррикады, линии обороны, демократы с палками и гитарами. Даже деревья в кадках, украшавшие фасад Моссовета, пошли на то, чтобы перегородить улицу. Линии оцепления доходили до Красной площади; не пускали никого. Удостоверение «Эха» насилу помогло; все ожидали увидеть вражеских лазутчиков и шпионов. Этих людей стоило вооружить, они разнесли бы Белый дом по кирпичикам. Еще позднее, уже днем, появились тяжелые самосвалы с песком; Тверская стала полностью непроходимой.

Часам к трем ночи за мной пришли из Моссовета и дали выступить с балкона. В первый раз мне дал слово Лев Пономарев. В эту ночь его было не узнать: он говорил об оружии и взятии Моссовета силами демократов. Моего экстремизма он не боялся. У него в ту ночь хватало своего… Гайдар очень хорошо все рассчитал. Он призвал демократов пойти и умереть под знаменем. У нас не Штаты, не Франция и не Англия. Приличные люди не спросили: «А где же ваша полиция?» Они поступили по-цветаевски:

Жаль, что Гайдар ждал утра и войска. Надо было раздать автоматы. Половина из нас, может две трети, такие, как я, как Света Власова, глубоко штатские гуманитарии, легли бы у Белого дома. Но такие, как Коля, как Ростислав, как Женя Прошечкин, более приспособленные к войне, ворвались бы в Белый дом, и я не думаю, что кто-нибудь из врагов уцелел бы, что было бы кого вести в Лефортово или амнистировать. Разве что он бросил бы оружие и попросил пощады… Не думаю, что я попала бы в кого-нибудь: я стрелять не умею, зрение –14, пальцы так сведены артритом, что на курок не нажать… Но я бы взяла автомат в руки хотя бы для вида, чтобы с ним умереть. Это была бы моя доля участия в боевых действиях. Мы ждали добровольцев, а красные требовали, чтобы на их стороне была вся страна — под страхом смертной казни.

Вот какой Указ изготовили Бабурин и Руцкой:

Интеллигенция отвыкла от диктата. При Брежневе и Андропове она роптала тихо, давясь академическими заказами, Литфондом, поездками за кордон под конвоем: ведь за каждую премию, за каждый кусок семги надо было платить унижениями, лизать кормящую руку и похваливать. Надо было врать. А Борис Ельцин, перестав кормить бездарных писак, кучкующихся вокруг газеты «Завтра», не снял с довольствия талантливых, да и не просто талантливых и не только талантливых, а хоть кому-то интересных. Искусство отправили «в люди», и оно не пропало, а нашло себе кучу грантов, спонсоров, поездок на халяву за кордон. И за все это не надо было благодарить, и можно было всласть кусаться, и плеваться, и царапаться, и фыркать на власть, и резать правду-матку, и быть верным идеалам. Неудивительно, что искусство оказалось на стороне Ельцина. Впервые за долгие десятилетия не окно прорубили в Европу, а стенку вышибли пинком. Правда, на голову стала падать крыша, но зато какой открылся вид! А из дома все равно надо было уходить и строить себе другой. Как там говорит Маргарита в «Мастере и Маргарите» Булгакова? «Гори, прежняя жизнь! Гори, страдание!»

Даже легкий и невесомый от старости и слабости Смоктуновский дошел под утро до нашей баррикады. В отличие от Гамлета, он нашел правильный ответ с ходу. В эту ночь Егор Гайдар обрел свое величие (а правота была у него и раньше). Эта ночь была вне закона для всех. Григорий Явлинский примкнул к нам слишком поздно. Он просил с экрана у президента защиты, а Гайдар — защищал. После Явлинский от этой ночи отречется и начнет нас с Ельциным ею попрекать. Может быть, он и будет когда-нибудь президентом. Но ему никогда не стать героем, кумиром, вождем, как стали ими Егор Гайдар, Глеб Якунин, Константин Боровой (это он, собственно, организовал «вечерку», вернее, «ночное» в Яме на TV и сам сказал с экрана Ельцину: «Возьмите нашу жизнь»).

Из Моссовета передавали новости, говорили, что идут войска, но к кому — к ним или к нам — неизвестно. В конце ночи Лужков, коммерсанты и западные посольства просто завалили баррикады едой (шикарной импортной колбасой, иностранными сырами, какими-то деликатесными консервами) и соками. Ни одной капли спиртного на баррикадах не было. Из соседних домов приносили воду, чай, кофе, теплую картошку. Как панфиловцам. Интеллигенты ставили свои потрепанные «жигули» и «москвичи» в баррикады. Было ясно, что если они пройдут, машины никому не понадобятся. Гайдар знал, что делает. Если бы они пошли на Моссовет, в центре Москвы лежали бы 50 000 трупов. Руцкой, Бабурин и K° получили бы отверженный режим в кольце блокады, за железным занавесом. На это у организаторов путча–2 из КГБ расчета не было. И они, вздохнув, сдали Руцкого и Баранникова. И самолеты к «Сашке Отрепьеву» не прилетели.