— Малая цель, пеленг сто двадцать, дистанция двадцать пять кабельтовых. Цель на запрос не отвечает…

Через пять минут и Гаичка уже поймал в бинокль пляшущий на волнах спасательный круг и две головы, повисшие в разные стороны.

Мальчишки оказались молодцами. Когда волны вырвали и унесли весла, они влезли вдвоем в один спасательный круг и легли на дно лодки. Ночью ее опрокинуло.

Слабых, сгибающихся на руках ребятишек внесли в кубрик, раздели, растерли полотенцами, уложили в койки. Кок Шлюндин принес горячий чайник, поставил на стол хлеб, масло, тарелку сахару. Ребятишки выпили по большой матросской кружке чаю и не уснули, как ждал командир, а вдруг повеселели, принялись перемигиваться друг с другом.

— Чему это вы радуетесь?

— А так…

— Выдрать бы вас. Ну да не уйдет. Дома.

Перспектива домашних собеседований произвела впечатление, на минуту ребятишки притихли.

— Зато мы матрац выспорили, — сказал тот, что был постарше.

— Какой матрац?

— Надувной.

— Как это выспорили?

— А так. Потому что не слабо нам.

Командир удивлялся мальчишкам. Сам прошедший через десятки штормов, он знал цену простой улыбке в такой момент. Впрочем, едва ли мальчишки толком понимали опасность. В их памяти эта кошмарная ночь, вероятнее всего, останется лишь приключением, о котором они будут рассказывать с упоением и восторгом, вызывая отчаянную зависть у сверстников и, кто знает, может быть, желание повторить это смертельно опасное плавание.

«Вот они, истоки морской романтики, — с улыбкой думал командир. — Может, вся романтика в том и состоит, чтобы уметь с детской простотой относиться к опасностям?..»

— А если бы утонули?

— Мы знали, что вы нас спасете.

— Как это — знали?

— Дядька сказал.

— Какой дядька?

— А который матрац обещал.

— Ничего не понимаю. Ну-ка сначала?

— Ну, дядька один. Мы на его матраце купались. Севка у него еще угол обгрыз, все зубами держался…

— Ты тоже грыз, — отозвался Севка, по глаза закутанный одеялом.

— Ближе к делу.

— Ну, он сказал, что нам слабо выйти в море на шлюпке. А я говорю — не слабо.

— Это я говорю…

— Он сказал: давайте спорить. На матрац. Ну мы и выспорили.

— А еще он о вас говорил…

Приятель сердито зыркнул на него глазами, и Севка умолк.

— Что он о нас говорил? — насторожился командир.

— Да выдумывает он все.

— Кто?

— Севка. Известный выдумщик.

— Вы понимаете, что такое граница?

— Мы все понимаем.

— Тогда выкладывайте по порядку. Может, он шпион.

— Не, он вместе со всеми купался.

— Что он о нас говорил?

— Это мы говорили, что хотим покататься с пограничниками. А он сказал, что это просто, что если мы отплывем от берега подальше, то вы нас обязательно возьмете на корабль.

— Так и сказал?

— Ага, — обрадовался мальчишка, и глаза его заблестели.

— Как выглядел этот дядька?

— Ну, так… — парнишка начал рисовать в воздухе замысловатую фигуру. — Обыкновенно.

— Моряк он, — подал голос Севка.

— Это почему?

— Куртка у него такая. С пуговицами.

— У всех с пуговицами.

— Сказанули! У него совсем другие пуговицы. И «молния». Такие куртки только у моряков, я же знаю!

— Н-да, интересный дядька, — задумчиво сказал командир. Он встал и прошел в радиорубку…

Приняв мальчишек и сдав вахту Полонскому, Гаичка спокойно пошел в кубрик отсыпаться. И уже в койке, борясь с расслабляющим головокружением, все слушал могучие вздохи волн за бортом и гадал, какой будет качка, когда корабль сменит курс и пойдет на базу.

Ему показалось, что он только на миг закрыл глаза, как прерывисто загудел динамик:

— Боевая тревога! Корабль к задержанию!

Перекрывая рев шторма, глухо загудели все три двигателя. И вдруг стихли. Сторожевик беспорядочно и сильно закачало. Послышался шум воды, прокатившейся по палубе.

Гаичка вынырнул из люка, перепрыгнул через высокий комингс, обеими руками ухватился за мокрый штормовой леер. И вдруг краем глаза поймал мостик и людей, напряженно всматривающихся в горизонт. И он тоже взглянул туда, куда смотрели все, и остолбенел: на корабль неслась тяжелая растрепанная бахрома, бледно-багровая на фиолетовом фоне грозовой тучи. Хвосты этой бахромы мели волны, шевелились и вздрагивали. Из-за гигантского занавеса доносился низкий вой, словно там металось и кричало в смертельном ужасе миллионоголовое стадо.

— Всем укрыться! Задраить люки! — закричали динамики.

С ловкостью, какой прежде никогда за собой не замечал, Гаичка перепрыгнул через комингс, поймал каблуком скобу трапа, ударил ребром ладони по защелке и захлопнул люк. Прыгая вниз, попал кому-то на спину. И, еще не успев отпустить ручку двери, почувствовал, что падает куда-то вправо. Чудовищный грохот, вой, рев заглушили все. Корабль дернулся и мелко задрожал, все больше выпрямляясь, становясь на киль.

— Вот это шквальчик! — сказал кто-то в кубрике. Гаичка понял, что самое страшное позади. И монотонный шум шторма, доносившийся снаружи, уже показался ему не грохотом — шумом бодрящего ветра-свежака.